Пока Джош перевязывает узел на одной из висельниц, я медленно спускаю ноги на пол. Бежать, бежать, бежать... Пока он проверяет верёвку на крепкость, я привстаю с кровати. Бежать... Бежать... Пока он ближе подставляет стул, деревянный пол подо мной издаёт противный скрип. Защищаться...
— Долго же ты спишь, мышка. Я уже думал будить тебя.
Разбуди себя, Джош. Разбуди того милого парня, который любил заплетать мне волосы и рисовать закаты. Разбуди того светлого человечка, который каждый день спасал меня от депрессии и уныния. Усыпи этого садиста, который душил меня в морге. Усыпи это чудовище, которое наблюдает за мной, пока я сплю.
Парень стоит на месте, и я стараюсь не шевелиться. Я чувствую себя в безопасности, пока он не двигается и контактирует со мной только глазами и голосом. Он выглядит живее, чем Элисон в моём сне. Он выглядит так, будто всю ночь жадно пил чью-то кровь, а теперь с радостью пришел отведать вкус моей. И поглощает её прямо сейчас. Прямо на расстоянии.
— Страх многолик, Ниа. Он хочет, чтобы его чувствовали. Ты боишься, и это хорошо.
Он делает шаг в мою сторону. Я делаю шаг к двери — иду боком, чтобы Джош оставался в поле моего зрения. На его лице поразительное спокойствие. Кошмары, что когда-то будили его по ночам, материализовались, и как только они стали его лучшими друзьями, он вырвал им глотки и сделал маски из лиц. Одну из них теперь он носил, не снимая. Маска ядовитой болезни. Я чувствую её. Я ощущаю её каждой клеточкой тела. Она бродит по моим венам, ждёт подходящего момента.
Чувствую её...
Чувствую...
Чем дольше он смотрит на меня, тем больше грязи в моей крови. Чем дольше он стоит на месте, тем больше трясётся земля под моими ногами. Я не уверена, что он позволит мне выйти из комнаты живой. Я не уверена, что он сохранил в себе хоть частичку самого себя.
— Я думал о тебе... Я постоянно думал о тебе. Ты знаешь, я как будто совсем слеп. Выхожу на улицу, а там только чёрная пелена. И ты перед глазами. Вся такая чистая, нетронутая. Вся такая... — делает ещё шаг. — Не моя.
Я обратила внимание, что всё это время он держал одну руку за спиной, и как только договорил последние слова, позволил мне увидеть то, что прятал. Его кулак крепко сжимал внушительный кусок верёвки. Ею можно было бы связать несколько человек, а не какие-то петли.
— Я не хотела, чтобы так вышло с Эл... Прости меня, Джош. Прошу, — говорю всё это, не отрывая глаз от его руки. Может быть, он зол на меня из-за сестры? Может быть, хочет отомстить?
Но парень не злится, напротив — начинает широко улыбаться и маленькими шагами двигаться ко мне.
— Я не в обиде на тебя, мышка. Ты защищалась, я понимаю. И я не сделаю тебе ничего плохого.
«Не сделаю...»
В голове всплывают самые жуткие картинки и воспоминания. Воображение избивает меня тяжёлыми битами с отравленными гвоздями, а я только подставляю пока ещё целые кости.
«Не сделаю...»
Я вспоминаю всё. Его первую улыбку. Его первый влюбленный взгляд. Его обещания о защите. Его милые родинки. Его избитые кулаки. Его крики во сне. Его рисунки. Его поцелуй. Его объятия.
Его руки на моём горле.
Я опускаю взгляд на своё запястье. На нём всё ещё его браслет. Когда мы впервые разговаривали на лекции, он сказал, что я могу снять этот браслет тогда, когда Джош станет мне неприятен. Нервно потираю запястья, дыхание учащается. Он смотрит на меня испытывающе, ждёт моих действий. А я жду его срыва. От страха начинает кружиться голова, паника душит меня изо всех сил.
Не выдержав, я бросаюсь в бег. Чудом дверь оказывается открытой, и я нервно дёргаю ручку, толкаю дверь плечом и даже успеваю ступить ногой на порог. Но потом всё повторяется как в прошлый раз. Как в страшном сне. Он зажимает мне рот рукой, обратно втягивает в комнату, закрыв за собой дверь на защёлку. Приговаривая «тише, тише» и больно прижимая меня к себе, не позволяет двигаться и тянет к кровати.
Никакой свободы. Никакого воздуха. Никакой безопасности. Но я всё пытаюсь бороться. Я всё ещё верю, что могу сбежать. Кусаю его за внутреннюю часть ладони, извиваюсь как муха, попавшая в паутину. К панике прибавляется отвращение. Его прикосновения вдруг становятся для меня такими мерзкими, что я еле сдерживаю рвотные позывы.