На улице происходило что-то невероятное. Всё небо было покрыто толстым слоем облаков, которые раздробились на много-много мелких кусочков. Как будто кто-то разрезал бумагу для конфетти. И солнце… Оно процеживало лучи сквозь облачное сито так, словно это вовсе не лучи, а волосы. Такие тонкие, яркие, золотистые…
Я с горьким сожалением оторвалась от этого вида и, грустно опустив глаза, сказала:
— Нужно идти.
— Мы никуда не торопимся, — ответил он и, как ни странно, присоединился ко мне.
Это был бы глупый поступок с его стороны, если бы на моём месте был кто-то другой. Вот так стоять у окна и смотреть на облака — преступление. Он знает это. Я знаю. Весь мир знает. Но мы смотрим. Словно нет всех этих законов, этих проклятых Небесных с их отвратительными голубыми формами. Словно даже если кто-то нас увидит, мы будем невиновны.
Окно будто становится шире, чтобы мы оба могли видеть это величие. Стекло будто исчезает, чтобы мы могли чувствовать запах прекрасного. Я вдыхаю полной грудью, но всё равно чувствую металлические прутья на своих рёбрах. Клетка под стать голубоглазой преступнице.
— Как Вы думаете, люди когда-нибудь перестанут бояться… неба?
Он выдержал паузу перед ответом.
— Может быть. Это ничего не изменит. Они найдут для себя новый кошмар. Людям нужно чего-то бояться.
— Или кого-то…
Вздыхаю. Мне сложно представить, чтобы такие, как я, совершенно спокойно жили без страха. Нас ненавидят. Нас убивают. Нас уничтожают как разносчиков болезни.
— Выходит, мне нельзя рожать, пока люди не «найдут новый кошмар». Я не хочу, чтобы моих детей настигла моя участь.
— Можно. Гены — штука сложная. Может, повезёт.
В голове возникает одна из самых глупых и отчаянных идей за всю мою жизнь. Я решительно достаю телефон, включаю камеру и перевожу в режим селфи.
— Что ты делаешь?
— Доказываю себе, что я не боюсь, — навожу камеру на себя, подбирая такой ракурс, чтобы было видно небо. — Хотите со мной?
— Нет.
— Ну же! Это же память. Я никому не покажу.
— Как же я проживу без памяти о тебе, Твистер…
— Вот именно!
Он укоризненно покачал головой и, что-то ворча себе под нос, всё-таки сдался. Ад облокотился о край подоконника, а я отошла чуть подальше от окна. Я смотрела на своё изображение и украдкой поглядывала на парня. Он даже со своим недовольно-безразличным лицом сгодился бы на роль модели для фотосъёмок. Я нажимаю на круглый красный кружок. Один кадр есть.
— А Вы можете поднять голову, чтобы у Вас эту штуку на шее было видно?
Он потирает рукой место, о котором я говорю.
— Это называется кадык.
— Неважно. Оно красивое. Почему у меня такого нет?
— Его нужно уметь выращивать.
— Его нужно выращивать?!
— Конечно. Мазать мандариновыми кожурками два раза в день.
Я задумчиво нахмурилась. В колледже сложно купить мандарины, они стоят несколько сотен.
Я снова нажимаю на кружок.
— Странно, раньше он издавал звук, когда фотографировал. Почему не работает?
— Потому что ты снимаешь на видео, — он уже который раз за день покачал головой, шустро достал из кармана перчатку и отобрал у меня телефон, заставив сесть на его место.
Чтобы сделать красивый кадр, ему не пришлось отходить от меня — руки то длинные. Зато пришлось несколько раз поправлять волосы. Меня даже удивило, что такой безразличный ко всему человек действительно думает о том, как выглядит на камере.
Теперь у меня есть совместная фотография с главарем дикарей. Расскажу — не поверят.
Сделав пару кликов, он открыл галерею, чтобы показать, что получилось. Снимки вышли очень тёплыми, если не считать мою нервную улыбку, которую я натягивала за мгновение до съёмки.
— Ой, вот эта хорошая, — показываю на одну из них, а парень отвечает безразличным «угу» и демонстративно увеличивает фото сначала на небе, а потом на мне и моей шее, на которой незаметно приспустился воротник.
Как бы ни на что не намекая, перелистывает дальше.
Его всё ещё раздражает то, что я так халатно отношусь к своей жизни. Он считает, это я сама позволяю Джошу так обращаться со мной. Может быть, в чём-то он прав. Ведь у меня действительно не раз была возможность прекратить всё это, но я просто не смогла. Не решилась. Струсила. Но я всё ещё верю, что оно того стоило. Никто не заслуживает смерти. Ни я, ни Джош, ни кто-либо другой.