Ад не одобряет моё общение с Бартом. Он считает, что если заводишь дружбу с этим наркоторговцем, то нужно всегда иметь в рукаве какой-то козырь или что-то, что можно ему предложить. Ещё он считает, что принимать от него помощь — сущее самоубийство. Он называет это клубком. Мол если осмелишься дёрнуть за ниточку, то будь готов запутаться в целой паутине ниток, которые в какой-то момент точно затянутся на твоей шее петлёй.
Дикарь перевёл взгляд на меня. Если точнее, на куртку Барта, которую он заметил ещё когда подсаживался ко мне.
— Он пообещал помочь с долгом, если соглашусь, — пытаюсь оправдаться, но выглядит жалко. — Мы можем увидеться завтра? После занятий? Или я могу прогулять и прийти утром. Или…
Мой словесный поток был прерван, когда парень нагло без разрешения проник рукой в теперь уже мою куртку, словно бы выискивая там что-то.
— Эй!
Долго искать ему не пришлось. Уже через пару секунд он вынул руку и показательно бросил на парту содержимое кармана.
Я почувствовала себя ребёнком, которого родители словили за чем-то непристойным. Мне вдруг стало стыдно, хотя я даже не до конца понимала, что это за диковинные предметы лежали передо мной на чистой раскрытой тетради в клетку.
На счёт первого я догадалась. Это был мелкий порошок цвета настенной побелки, завёрнутый в плотный прозрачный пакетик. Совсем не странно, что наркоторговец носит с собой то, чем торгует. Наверное… Хотя меня больше интересовало, оставил ли он это нарочно или просто забыл перепрятать, когда заботливо укрывал мои плечи от холода.
Второй предмет вызвал больше вопросов. Это было что-то маленькое и плоское, упакованное в небольшую квадратную упаковку. Упаковка эта была серебристая, похожая на фантик от конфеты. И что в такой может поместиться?
— Что такое конт-ра-цеп… — пыталась я прочитать слово на фантике, но об него несложно и язык сломать.
— Вот тебе Барт сегодня и расскажет.
Я поспешила спрятать всё обратно в карман, когда эти вещички начали привлекать к себе любопытные взгляды. Расскажет. А если не расскажет — сама спрошу.
Молчание острыми колючками впивалось в тело. Я продолжала повторять доклад, но слова перед глазами играли со мной в какую-то дурацкую игру. Расплывались, прятались, менялись местами, совсем сбивая меня с толку. Я вдруг поняла, что мне намного проще, когда дикарь срывается на меня, высказывая всё, что ему не нравится, прямо в лицо, чем когда он молча делает для себя какие-то выводы и выражает своё осуждение только взглядом. Он словно больше не видит смысла что-то до меня доносить. Словно я уже обречена, и меня не исправить. Брак, не подлежащий починке.
— Я призналась ему, что украла его чертежи. Он не расстроился — видимо, там не было ничего важного, — тщетные попытки ухватиться за соломинку в бегущем потоке воды. Я лишь пытаюсь перекрыть эту невыносимую тишину своим невыносимо жалким голосом.
Он долго молчал. Не знал, чего в нём больше: осуждения в мою сторону или интереса к таким вещам, как чужие планы.
— Ты помнишь, о чём мы говорили, когда навещали его последний раз? — наконец победил интерес.
— О Боге?..
Он коротко закатил глаза, не глядя на меня
— Купол. Барт сказал, что его источник постоянно перемещают. Видимо, он зачем-то пытался проследить, куда именно. На этих чертежах — план всего здания колледжа. Каждый месяц он делал пометки, в каких местах находил источник. Искал закономерность.
— У него вышло?
— Нужно это узнать.
Может, поэтому Барт и не разозлился, заметив пропажу. Может, решил, что эту задачку за него сможет разгадать Ад.
Занятие близилось к концу. Переживания то усиливались, то давали мне небольшую передышку в виде полной апатии. Эти два дня были одними из самых насыщенных дней в моей жизни. Утром вчерашнего дня я побывала в иллюзии, в которой узнала страшную правду о матери дикаря (интересно, помнит ли он это). Потом спасла его, пролив кровь троих невинных людей. Лишилась лучшего друга, тело которого всё ещё покоится в моём рюкзаке. Дальше меня пригласили на свидание, перед которым я наконец увижу Элисон. А сейчас я сижу и жду, когда на всю аудиторию произнесётся моя фамилия и я выйду к доске, впервые в жизни выступая перед толпой людей.
Худшие из дней…
— Ниана Твайстер, — как звон топора, рассекающего воздух на пути к моей шее. Как зов палача, как крик птиц-падальщиков.