Времена менялись быстрее, чем люди успевали настроить свои часы. Ряды учеников редели, и даже самые ленивые раздолбаи теперь рассаживались на первых партах, чтобы повысить свои шансы получить оценку и наконец пообедать чем-то сытнее, чем каша с сыром и сухарями. Разговоры становились тише, бунты прекратились, законы перестали быть пустословными.
Этот день для многих начался раньше обычного. В общей беседе пустили слух о том, что именно сегодня именно в этом кабинете наконец свершится расправа над жестокой главой системы, так что уже в половину седьмого утра в кабинете сидела толпа сонных и воодушевлённых студентов. Они хотели зрелищ. Хотели, чтобы виновные так же мучались, как и они все эти долгие недели в голоде и нервных срывах.
Полуоткрытые окна запускали в кабинет прохладу, темнота на улице усыпляла, заполняла помещение голубоватым оттенком. Никто не собирался включать свет. Почему-то во мраке их переживания были не так заметны.
Учительский стол долго пустовал. Но когда наконец на стул опустилась чья-то мрачная фигура, никто не обратил внимания. Все продолжили разговаривать, пока в один момент на фоне общего гула не раздался щелчок.
Многие знали, что Джош хорошо разбирается в оружии. Но никто не интересовался, откуда у него такие навыки — на попытки расспрашивать парня об этом, тот обычно лукаво улыбался и отвечал: «Жизнь и не такому научит». И он был прав. Кроме как собирать пушки, жизнь научила его ещё и стрелять.
Щелчок издала зажигалка. Он поджёг сигарету, вывалил на учительский стол огромную чёрную сумку и неторопливо стал выкладывать из неё металлические запчасти массивного и пугающего на вид механизма. Когда парня наконец заметили, гул прекратился. Все непонятливо уставились на страшную сумку, страшные детали и страшные глаза Джошуа. Его сестру похоронили три дня назад. Об этом знали даже те, кто до того дня ни разу не слышал ни о какой Элисон Леруа. Теперь её имя звучало из каждой двери, каждой щели и каждого смартфона.
— О, я вам помешал? — спросил Джош у толпы, соединяя одну запчасть с другой. — Великодушно прошу меня простить. Я ненадолго.
В помещении снова поднялся шум, когда механизм в руках парня стал приобретать вид оружия, а возле входной двери показались несколько крепких парней, которые безмолвно встали у выхода, загородив собой путь на свободу.
— Вы знаете, недавно кто-то из вас сказал, что у меня едет крыша. И представьте себе, я оскорбился, — он выдохнул дым, убрал сумку со стола, оставив на нём только оставшиеся запчасти. — Но потом подумал… А ведь не так страшно, если она просто решила прокатиться. Страшнее, когда она едет на взлётную полосу. Потому что в один момент она взлетит и начнет ронять черепицы на головы глупых зевак.
Парень кивнул кому-то из своих ребят, и громила метнулся к окнам и плотнее закрыл каждое из них. Теперь в кабинете не было ни малейшего сквозняка.
— Так вот я понял, что моя только начала покупать авиабилеты. И я с радостью помашу ей ручкой, когда придёт время.
Он присоединил к огнестрелу последнюю часть — трубку, соединяющую само оружие с крупным газовым баллоном, надетым на плечи Джоша. Это был не просто какой-нибудь пистолет. Хейз держал в руках огнемет.
Включив на своем телефоне любимый трек из плейлиста, парень приказал своим людям присмотреть за студентами, а сам взял в руки мел и подошёл к доске.
У каждого художника есть любимый символ или рисунок, который он выводит каждый раз, когда просто скучно или ничего не приходит в голову. У Джоша этим любимым символом был ЕЁ портрет. Он рисовал её по двадцать раз на дню, исписал несколько блокнотов, изрисовал все стены в комнате. Он изучил каждый изгиб её лица, каждую ресничку, каждый сантиметр её кожи. Он знал, куда она направляет взгляд, когда ей стыдно, грустно или весело. Знал, откуда она начинает кусать губы, когда скучно, какой палец заламывает в неуверенности, с какой стороны начинает расчёсываться. Он знал о ней всё. Какую футболку она считает праздничной, каким словом заменяет ругательства, когда сильно злится, какой рукой вытирает слёзы, когда плачет. Но не знал, как уместить все свои чувства на одной только учебной доске.
Рисовать её портрет он научился за считанные минуты и точно был уверен, что Ниа бы оценила. Конечно, сначала бы испугалась и может, ударила его по лицу в попытке сбежать и позвать на помощь, но потом обязательно оценила бы.