— Кстати, мне очень даже нравится твой доисторический лоб. Элисон соврала, — говорит он, и я еле сдерживаю в себе улыбку, посильнее сжав губы. — А вот синяк на нём не нравится. Что случилось?
Я провожу рукой по губам, как бы застёгивая на нём молнию, и пожимаю плечами.
— Хочешь попробовать себя в моей шкуре? — улыбнулся он. — Ну, попробуй. Не очень-то просто, знаешь ли, молчать два дня в то время, как таинственная незнакомка вдруг заселяется к тебе в комнату.
Молча смотрю на него, ожидая продолжения или объяснений.
— Не обижайся. Каждый раз, когда к нам подселяют новенького, мы с Элисон придумываем какую-нибудь ерунду. Розыгрыш. В этот раз издеваться был её черёд.
«Каждый раз, когда к нам подселяют новенького…»
А сколько их было, этих новеньких? Куда они все делись?
— Я правда для тебя симпатичный? — спрашивает он, вспомнив мой разговор с Элисон на минус первом этаже.
Тут же покрываюсь румянцем, а парень, заметив это, широко улыбается.
Джош, как будто про что-то вспомнив, начинает рыться в своей сумке, после чего достаёт блокнот. Пролистав несколько потрясающих рисунков разных людей, он останавливается на одном из них. На мне.
— Никогда раньше не рисовал спящих. А ты как будто чувствовала. Всю ночь крутилась, а как только я стал тебя срисовать, резко перестала.
Я смотрела на рисунок и молча восхищалась. Наверное, Джош не стал срисовывать мои изъяны или же исправил их, ведь девушка, которую я видела на холсте, очень отличалась от меня. Она была идеальна.
Хорошенькое слово… Идеальность. Она была идеальна, потому что мертва?
— Очень красиво, — не удержалась я.
Парень, наконец добившись от меня ответа, как будто оживился. Как будто эти два слова стали для него маленькой победой.
— Хочешь, я нарисую ещё?
Долго молчу, а потом неопределённо пожимаю плечами. Не хочется навязываться.
— Было бы здорово.
Поднимаю на него взгляд, и мы слишком долго смотрим друг на друга. Брюнет улыбается краем губ и убирает блокнот.
Историк всё ещё рассказывает истории. Складывается впечатление, что он увлечёно ими больше, чем те, кому он их рассказывает. Приятно наблюдать за человеком, который делает то, что ему нравится. Я вижу, как поднимаются его уголки губ и как настольгически он смотрит в окно, вспоминая всё в мельчайших деталях. Или эти детали придумывая. Вижу, как крепко он сжимает край стола, когда вспоминает что-то не очень приятное.
Разжимают кулак и возвращаю Джошуа его браслет. Он непонятливо хмурится.
— В смысле? Я уже тебя раздражаю?
— Нет, я просто возвращаю твою вещь.
— Игра в силе, — говорит он и отодвигает от себя мою руку.
Странный всё-таки этот Джош. Странный и загадочный. Всё оставшееся время я отчаянно пыталась вспомнить, говорили ли мы с Элисон о чём-то откровенном при парне. Но нет. Эта девушка либо не имеет мыслей, которыми хотела бы поделиться, либо этими мыслями делиться не умеет. Кстати, на урок она так и не пришла.
Как бы я ни старалась заговорить зубы собственному разуму, он кричал громче всех моих попыток. Разговаривая со своими демонами, я молю их наконец доесть мою душу, чтобы она не болела, но они лишь злобно смеются и в сотый раз пронзают вилами то, что во мне осталось. А что во мне осталось?
В сказке о золотой рыбке я играю роль разбитого корыта.
В стихах безграмотного поэта я — лишняя запятая, портящая ритм.
В песнях ветров я — бессердечный камень, который так мечтал увидеть мир, но был слишком тяжёл, чтобы сдвинуться с места.
Опускаю взгляд на парту и зажмуриваю глаза. Считаю до десяти.
Один…
Руки покрываются неприятными мурашками от воспоминаний дня, когда мы с Энди вырывали страницы из книжек и делали из них подзорные трубы.
Два…
Пальцы дрожат от приятного голоса парня, до сих пор не стирающегося с памяти.
Три…
Три дня прошло. Вечность пронеслась. Космос уже второй раз убил целый мир, но теперь только мой.
Четыре…
В помещении раздаётся стук, и я слышу, как дверь открывается. Почти бесшумно в кабинет входит кто-то. Наверное, тот самый «гость», про которого говорил историк. Кто-то из G-27. Счастлив ли он, что ему не пришлось видеть то, что видели мы? Ценит ли он то, что на его руках не было крови? Или была? А делает ли он хоть что-то, чем заслужил быть не в этом колледже, а в самом настоящем городе? Как их там называют? По́лосы?