А снег всё так же падал на лицо. А снег всё так же превращался в слёзы.
— И я правда мог бы изменить твою жизнь, — он пожал плечами и приблизился к его лицу, заговорив полушёпотом. — Потому что я и так знаю, где Ниа с Бартом.
Джош улыбнулся, увидел, как в глазах Ада успел промелькнуть страх. И поднёс нож к его горлу.
Ниана
(Наши дни)
Всё в этом мире строится на простых истинах. Если тебе не нравится горечь чая — разбавь его сахаром. Если тебе не нравится зелёный карандаш — рисуй жёлтым. Если тебе не нравится расчёсываться — постригись налысо. Если тебе не нравится человек — убей его.
Джош проживал всю свою жизнь именно так. Менял всё вокруг: карандаши, стрижки, людей… Почему-то он считал, что если где-то в уравнении затерялась ошибка, то лучше сжечь всю тетрадь и написать по-новой, чем стереть одну строчку и дать правильный ответ. Он считал, что если в кружку с водой попала муха, то нужно менять посуду, а не воду. Он считал… что если Ад прячет нас от его сумасшествия, то проще убить Ада, чем лечить свою голову.
Может, в чём-то он и прав. Может, разбить голову об угол стола и забыть обо всём и правда проще, чем вынашивать в себе боль, пока в какой-то момент она не вырвется и не пойдёт по головам, как это любит делать Джош. Может, мне проще было бы пойти к дикарям и сказать правду: «Теперь вы сами по себе. Берите оружие, берите всё, что считаете своим, и будьте свободны». Они бы подняли революцию, перебили бы местных Небесных и вернулись домой. Может, так правда проще.
Но вместо этого я разбиваю голову не себе, а своему нытью, решительно встаю из-за стола, хватаю рюкзак с Эдди и ухожу. Мои шаги уверенные, практически расчётливые. Я стараюсь не спешить, чтобы не привлекать к себе внимания окружающих, но сказать честно, плевала я на это внимание. Почему-то окружающие ничего не сделали, когда Джош хранил у себя тело мёртвой Элисон. Почему-то окружающие ничего не сделали, когда Небесные выжигали лицо голубоглазому Кёрли. Или когда люди Хейза до смерти избивали главаря дикарей, сына чёртового Джеймса Ривза.
Мир строится на простых истинах. Если тебе не нравится горечь чая, вспомни, что у кого-то нет даже кипятка. Если тебе не нравится зелёный карандаш, не рисуй им солнце. Нарисуй им траву или радугу, чтобы всем цветам нашлось место на твоём холсте. Если не нравится расчёсываться, не расплетай косу. Если не нравится человек, пойми, что ты тоже кому-то не нравишься.
Я поднялась на второй этаж. Запах больничных препаратов взбудоражил во мне не лучшие воспоминания. Рассказ поварихи всё крутился в моей голове, но я отгоняла их от себя ещё одной нерушимой жизненной истиной. Если Айден жив, то всё остальное не имеет значения.
Его палату найти было просто, хоть и не без приключений. Его держали в крыле, куда кладут «VIP-пациентов», что бы это ни значило. Он был под особым наблюдением как врачей, так и охраны. Но когда я представилась, оказалось, что я была в списке разрешённых посетителей. Что бы это ни значило…
Когда я вошла, на меня накатила волна из целой палитры эмоций. Сначала я увидела его самого на больничной койке. Испуг, волнение, радость… Всё в перемешку. Но не успела я даже понять его состояние, как внимание переключилось на длинные кудрявые рыжие волосы. Она сидела рядом, на одноместном кресле.
— Миранда? — спросила я, как будто увидела призрака.
Она безразлично посмотрела в мою сторону. Кажется, такой я видела её впервые. Ни единой слезинки на лице, ни единой эмоции. Она так сильно похудела, что её лицо выглядело как тряпка, натянутая на череп. Синие пятна под глазами — свидетели бессонных ночей, опущенные бездвижные брови — признак абсолютной апатии. Я даже не знаю, кто из них с Адом выглядел хуже.
— Наконец-то, — тяжело вздохнула она и встала с кресла. — Я уж думала, тебя в живых нет.
Ходила она тоже как призрак. Долго не задерживая на мне взгляда, она медленно пошла в сторону выхода, словно моё появление не имело никакого значения.
— Ты собираешься так просто уйти? Без объяснений?
Она остановилась. Не знаю, как такое возможно, но её безразличие как будто росло с каждой секундой. Она молча глянула на Ада, потом снова на меня, как будто других объяснений и не требовалось.
— Я более не желаю здесь быть, Ниа. Ты явилась, а значит, теперь это твоя обязанность. Что ещё?