В голове не укладывалось… Джош пощадил его? Или хотел, чтобы Ада добил холод? Почему тогда не спрятал его где-нибудь в менее заметном месте? Врач сказал, его нашла Миранда. Мол видела всё через окно первого этажа, пока была в гостях. Но почему тогда не видели другие? Что-то здесь не сходилось…
Я решила для себя навещать его как можно чаще. Если быть точнее, практически жить с ним в одной палате на случай, если Джош решит закончить начатое. Само собой, я первым делом позвонила Барту и рассказала обо всём, попросив об абсолютной секретности. Что делать с остальными дикарями, я пока не придумала.
Было невыносимо больно смотреть на человека, который обычно вёл за собой толпу и никогда не проявлял слабости, и видеть его столь беспомощным и пустым. Казалось, на койке лежит только оболочка. Если бы я только знала, что наш поцелуй станет практически прощальным, я бы… Я бы вообще не позволила ему уйти.
На следующий день ранним утром я пришла к нему с подарком. Конечно, сейчас это уже не имело никакого значения, но врач сказал, что он, возможно, всё слышит и понимает. А значит, я не позволю ему чувствовать себя одиноким даже в этом сраном сне.
— Я украла для Вас тортик… Как и обещала, — говорю как можно увереннее, чтобы он не слышал горечь в моём голосе. — С прошедшим Днем рождения Вас.
Я поставила угощение на тумбу в открытом виде, прекрасно понимая, что вряд ли он проснётся до того, как выйдет срок годности. Но хотя бы его съедят санитары, которые каждый день как пчёлки вьются у его койки, поддерживают его жизнь и чистоту.
— Урлулу, — в подтверждение моим словам заурчал Эдди, играясь с карамельной вишенкой. Она была точно размером с его голову, потому в какой-то момент он сильно её испугался, бросил и свалился с тумбы.
С этого дня я взяла на себя несколько обязанностей санитар. Я настояла на том, чтобы самостоятельно стричь ему волосы (потому что знаю, как ему нравится, а как — нет) и убирать щетину (потому что знаю, как он терпеть не может порезы на щеках. А санитары их то и дело оставляют).
А чуть позже нужно навестить Миранду. Я должна разобраться, что же здесь произошло за эти месяцы.
Небо 35. Рай падёт
Когда настал конец света, мы ещё даже не были рождены. Тот ужас от гибели родного дома довелось испытать нашим родителям лишь однажды. А мы испытываем это каждый день. Мы бездомны. Наше пристанище — глаза ближнего. Конечно же, если они не голубого цвета. Конечно же, если они не голубые и у тебя. Мы привыкли терять собственный дом. Мы привыкли терять ближних. Снова и снова, как на бесконечной тропе, усыпанной гвоздями и пеплом. Мы теряем их…
Я ясно ощущала, что людей возле меня становится всё меньше, но почему-то было и обратное чувство. Чем меньше их оставалось, тем сильнее я чувствовала свой «дом», находясь рядом с ними.
«Я дома…» — проговаривал я каждый день на протяжении почти месяца, когда заходила к Айдену в палату.
«Я дома…» — думала я каждый раз, когда созванивалась с Бартом или видела его воочию, когда он гостил у дикаря. В такие дни, если мы собирались втроём, я была особенно счастлива.
Барт нашёл себе убежище — у каких-то знакомых с круглосуточным патрулированием и горой оружия, которое уж точно не предаст. Каждый день он звал меня к себе под предлогом «ты будешь в безопасности», а я каждый день отказывалась под предлогом «я не могу оставить ЕГО». Заходил он редко. После того, что Джош сделал с Адом, Барт наконец полностью осознал ситуацию и перестал без повода высовываться из своего укрытия без охраны. Он сильно стремился чем-то помочь, но единственное, что было в его силах — время от времени присылать мне деньги, чтобы меня не аннулировали за штрафы и чтобы я не умерла от голода.
С Мирандой мы стали видеться чаще после того самого дня, когда она попросила прийти поговорить. И на это была самая ужасная причина из всех.
— Расскажешь мне, что случилось? — спросила я, когда молчание начало резать уши.
Мы сидели в её комнате. Её пустой и мёртвой комнате… По тому, что в люльке не слышался детский плачь, я поняла — Эбби ещё не вернулась из больницы. Но по тому, что Миранда сказала дальше, я поняла, что она больше и не вернётся.
— Эбби… — горько выдавила она из себя.
Я была уверена, что она заплачет. Она ведь всегда так делала, когда было трудно говорить или когда на неё повышали голос. Но её лицо даже не дрогнуло. Холодная, безэмоциональная, она напоминала мне статую. Отстранённым взглядом уставилась на детскую кроватку и даже не моргала, а её лицо не выдавало никаких чувств ни во время молчания, ни во время монолога.