На его шее — синяки, руки в ожогах, а на одежде рваные дыры. Выглядит он неважно, но всё так же пугающе.
— Не сделаешь. Ни ему, ни мне, — мой голос твёрдый. Взгляд — тоже. Как учил Ад, я поднимаю подбородок, выпрямляю плечи и расслабляю мышцы лица, чтобы скрыть страх. Получается.
Джош одаривает меня издевательской ухмылкой и делает шаг в мою сторону.
— Стой на месте! — кричу я и выставляю вперёд руку с ножом.
Останавливается. Улыбка его становится слабее.
— Ты же не серьёзно.
— Разворачивайся и проваливай к чёртовой матери, Хейз! Клянусь землёй, я убью тебя прямо сейчас, если не уйдёшь!
Гнев перерастает во что-то большее. Моё желание проткнуть его тело, осквернённое всеми возможными и невозможными грехами, растёт в геометрической прогрессии. Растёт быстрее, чем метель заметает дорогу в колледж. Быстрее, чем жидкость в капельнице Ада добирается до сердца дикаря.
— Ниа, что с тобой?.. — спрашивает он, и его голос только сильнее раздувает во мне пожар.
— Я перережу тебе глотку, Джош! Я уже это делала, мне уже не страшно. Сделай ещё хоть один грёбаный шаг, ублюдок… И я убью тебя.
Он снова жмурится, снова «выкидывает» что-то из головы, тряхнув ею. Только по его взгляду я понимаю, что он видит что-то, чего не вижу я. Но его «что-то» спокойно позволяет ему сделать шаг в мою сторону. А моё «что-то» позволяет мне воплотить угрозы в реальность.
Я замахиваюсь почти со всей силы. Наношу удар, сопровождая его срывающимся криком. Я знаю, что сегодня либо умрём мы все, либо только Джош. Я знаю, что «что-то» где-то глубоко в моей груди не позволит так просто отдать ему один из смыслов моей жизни. Ад сражался за меня до последнего. И будь я проклята, если я не отплачу тем же.
На стене моментально появляются брызги крови. Белоснежные обои теперь можно было бы назвать произведением искусства, но в этой комнате есть кое-что более прекрасное. Лицо Джоша. Схватившись за рассечённое плечо, он посмотрел на меня так, словно в самом деле от меня такого не ожидал. Так, словно я больше не та невинная овечка, которую раньше он мог легко загонять в углы. Его ошарашенный и даже напуганный взгляд придал мне сил, но окровавленный нож в моей руке пробудил во мне ужасные воспоминания. Теперь я металась между неудержимым желанием нанести второй удар и показать, на что я готова пойти, и желанием выбросить оружие в окно, забиться в угол и расплакаться от сожаления. Ведь только что я похоронила в себе голубоглазого беззащитного ребёнка. Или уже давно?
— Ты больше не сделаешь мне больно… — почему-то уверенность в сердце не добавляет уверенности голосу. И вместо твёрдых стальных нот в нём звучат хриплые, мёртвые, напуганные. — Ты больше никому из нас не сделаешь больно.
Слово «нас» изменило его выражение лица. Брови его опустились, частое дыхание выровнялось. Он перевёл взгляд на Ада со злобой и ненавистью. Именно по этому взгляду я поняла — ничто ещё не кончено. И если месяц назад его рука дрогнула, то больше такого не повторится. Пощады больше не будет.
У Джоша были все шансы. Он легко мог заломить мне руки, отобрать нож и с лёгкостью прирезать нас обоих, но почему-то единственным его оружием, что смогло пронзить меня насквозь, было молчание, которое он оставил после своего ухода. Именно то молчание, за котором спрятались самые жуткие проклятия. Именно то молчание, после которого начинается обратный отсчёт. Таймер запустился.
Дверь за ним закрылась. В больничной палате появилось ещё одно полуживое тело — я. Руки задрожали, тело парализовало необъяснимой паникой. Кровь Джоша на моих пальцах как будто медленно превращалась в мою. Как будто я зарубила в себе человека, когда-то давшего клятву никому не причинять боль. Как будто я убила целый мир — но пока лишь тот, что внутри.
Нож словно стал жечь руку. Я отбросила его в сторону, боясь загореться. Села на пол возле койки, боясь упасть в обморок. Сердце бешено колотилось, пальцы впились в волосы. Я поняла, что если Джош сейчас вернётся, снова принять на себя роль безжалостного сторожевого пса я просто не смогу.
В этот момент мне жутко не хватало Ада. И пусть мне было достаточно поднять руку, чтобы коснуться его, я всё равно не ощущала его рядом. Он как будто до сих пор оставался там, в моей комнате, где мы целую минуту были счастливы. Он никогда не был мастером утешений, но мог успокоить даже молча. Как бы он ни реагировал, какие бы колкие слова ни летели бы в твою сторону, на самом деле он всё всегда понимал и где-то в глубине души наверняка сочувствовал. А потом называл тысячу вариантов того, как можно справиться с этой проблемой или сам решал её за тебя. И жить становилось проще.