— Вопросов нет? — сдерживаю в себе желание театрально поклониться в стиле Джоша.
Дикарь молча указывает рукой на тот единственный карман, который я не вывернула. И на то была своя причина. Я решила везде носить с собой записку, которую Энди оставил мне за день до отъезда, потому что Элисон — любитель искать свои пропавшие куда-то лифчики по всей комнате, перерывать всё подчистую. И в поисках лифчика она легко могла бы наткнуться на записку.
Скрепя сердце, выворачиваю карман и незаметно вытаскиваю клочок бумаги, сжав его в кулаке.
— Что у тебя там? — взглядом указывает на мою руку. Да чтоб тебя…
— Это личное.
— Это тоже было личное! — от злости повышает голос, махнув рукой в сторону ящиков стола. — Или мне таблички специально для тебя вешать?
Ненавижу, когда на меня кричат… Но с одной стороны он прав. А с другой — уже слишком поздно оправдываться.
Айден редко повышал голос. Да и вообще не был любителем выражать какие-либо эмоции, поэтому сейчас меня сильно напрягал его настрой. Больно берёт меня за запястье и до хруста костей и моего крика выворачивает руку, заставляя раскрыть кулак. Забирает записку. Разворачивает ее.
— Хватит! Это уже слишком!
Растрёпанные волосы лезут в глаза, а одежда с вывернутыми карманами словно стесняет мои движения. Я пытаюсь забрать свою записку, но парень вытягивает руку вверх, а второй всё так же больно сжимает мою. Не могу дотянуться. Не могу даже ударить его.
— Пожалуйста… — тихо говорю чуть ли не себе под нос.
И только это заставляет его сжалиться. Он смотрит на меня, в его глазах отчётливо видно сомнения. Он не верит мне. Снова нет. Но обречённо вздыхает, отпустив мою руку.
— Ты ведь и сама не знаешь, что там, да? — догадался он и перевёл взгляд на злосчастный листок бумаги.
За окном уже светлело. Наверное, Джош с Элисон уже проснулись и готовы задавать мне вопросы. «А где ты была?» «Почему так долго?» «Почему так рано проснулась?»
Подумав об этом, я вспомнила Миранду, которая сказала, что главаря дикарей не будет до обеда. До обеда, значит?..
Отрицательно качаю головой и сжимаю кулаки. В этой записке может быть всё, что угодно, и я не хочу, чтобы это «всё» было прочтено Адом. А вдруг там что-то личное, интимное? Вдруг всё это было подстроено Энди и поэтому он оставил мне записку, где рассказал о своих чувствах или…
— «Если ты смогла прочитать это, значит, мне пришлось уйти в G-27 без тебя. Мне жаль…» — Ад начал читать вслух, иногда замедляясь, чтобы разобрать почерк, но потом умолк и продолжил уже молча. А мне осталось лишь наблюдать за его эмоциями на лице, которые менялись с каждым новым словом. Чем дольше он читал, тем сильнее хмурил брови и тем быстрее бегал глазами по строчкам.
— Ну? — взволнованно и тихо. Даже я удивилась своему голосу, но парень не обратил на меня внимания. Видимо, в этом письме далеко не признания и не дружеский рассказ. Там что-то, чего нельзя было сказать вслух. Что-то, что обычно прячут на тысячи замков от боязни быть услышанным и понятым.
— А твой Энди не такой уж мудак… — подытожил он, не отрываясь от записки, словно пытаясь найти что-то между строк или между словом и запятой.
— Был, — соврала я. Кое-что все ещё терзало память. — Он с коллегами разбился вчера, не долетев до G-27.
Не уверена, повлияли ли мои слова на его эмоции, но я старалась в своём голосе изобразить нотки печали и горькой скорби.
— Соболезную, — безразлично бросил он. И кто же из нас лжец?
— То есть, разбился бы. Если бы Вы испортили не только двигатель.
Мороз прошёлся по коже, и я поежилась от своих же слов. Слава земле, Ад был слишком уверен в своём успехе, а потому, наверное, не стал сильно заморачиваться с той летающей кастрюлей.
В комнате настала гробовая тишина, прерываемая лишь шумом шторки, колыхающейся из-за приоткрытого окна. В этой комнате жутко неуютно. Запах железа перемещался с резким запахом женских духов. В этой картине, нарисованной исключительно розовыми и белыми цветами, Айден в своих чёрных брюках и кофте цвета мокрого асфальта, рукава которой наполовину закрывали его кисти, смотрелся неуместно. Не разбрасывая свои вещи по комнате и не оставляя их на столе, он словно показывал, что надолго здесь оставаться не намерен. Помнится, первые несколько дней он носил исключительно свою одежду, в которой прибыл из лагеря дикарей. Не доверял местным нарядам. А теперь… Как же быстро он всё-таки сменил своё мнение. Но почему?