Меня ловит на полпути ещё одна пара рук, швыряет в сторону. Единственное, что звучит громче, чем крики дикарей — выстрел. Он похож на гром. Похож на последний стук сердца. Похож на смерть.
Я больше не вижу девушку, не вижу её «палача». Я понимаю, что воля «короля» исполнена и пора петь гимн в честь усопших. Пора петь гимн в честь себя.
— Я не знаю… — сквозь слёзы бормочу себе под нос и слышу звуки приближающихся ко мне шагов. Впиваясь пальцами в волосы, пытаюсь выдрать их с корнем, выдрать их с кусочками памяти, лишь бы не помнить. Лишь бы не видеть перед глазами её лицо, её потерявший всякий смысл взгляд. — Я ведь сказала, что не знаю… Не знаю!
— Ну что ты, я, конечно же, тебе верю, — всё то же будоражащее спокойствие в голосе.
— Вы дикари… Вы животные! — криком общаюсь к нему. К человеку, который понимает только шёпот.
Боль — вечное топливо вечного двигателя, но даже самое стойкое и крепкое сердце рано или поздно изнашивается, покрывается ржавчиной, слабеет. Ни я, ни Энди не проверяли, насколько крепки наши сердца. Похоже, моё состоит из самого дешёвого и хлипкого пластика. Он плавится, я ощущаю жар и добавляю огня.
— С этой арены после боя может выйти только один. Поздравляю с победой, — отстранённый, безразличный, жестокий. Это голос отстранённого безразличного и жестокого человека.
Он напоследок кидает возле меня шокер и медленно уходит, зачем-то посмотрев на небо. Мало кто смотрит на небо. Его боятся и ненавидят. Восхищению больше нет места, как и звёздам на постоянно тёмном от странного цвета туч полотне.
Дай волю сердцу — оно скажет: «Ты убит».
Я даю свободу сердцу. Оно лишь плачет и скулит.
Гнев сильнее здравомыслия, но руки слабее сухих веток. Смотрю вслед уходящему главарю дикарей и не вижу в нём ни капли человеческого. Мир на грани разрушения, а он позволяет ему погибать, имея власть над теми, кто ещё может что-то исправить. Мир на грани вымирания, а он позволяет ему разрушаться. Я рычу от злости и поднимаюсь с земли, имея дикое желание направить ток ему прямо на затылок. «Удар в голову смертельный,» — сказал он ещё тогда, когда я лежала на песке и пыталась прийти в себя.
Смертельный? Что ж. До встречи на той стороне.
Хватаю электрошокер и успеваю сделать только один шаг перед тем, как снова упасть от пронзительной боли, пробежавшейся по телу. Ток течёт по венам, и это уже не метафора. Я головой ударяюсь о землю и, перед тем, как закрыть глаза, вижу только размытый силуэт уходящего Ада.
Небо 2. Огнём похоронены
Научиться писать — не значит стать грамотным. Научиться петь — не значит стать певцом. Родиться — не значит стать человеком. ОНИ не стали.
Я еле разлепила сонные глаза, но из-за кромешной темноты привыкнуть к окружающей обстановке было нетрудно. Холод и сырость поприветствовали меня раньше головной боли и неприятного ощущения в конечностях. Это была яма глубиной где-то в метр, но вырытая так, что она выглядела небольшим навесом с деревянной самодельной решёткой вместо двери. Отсюда было видно весь лагерь, где и обосновались дикари. Люди носили куда-то вещи, брёвна, разговаривали, танцевали, общались. Здесь были даже маленькие дети. Поразительно, насколько нужно быть смелыми людьми, чтобы в таком мире решиться завести детей.
Самодельные палатки выстроились в хаотичном порядке, как маленький городок. Люди часто поглядывали на меня, проходя мимо. В их глазах читалась опаска. Они боялись меня точно так же, как и я их. Сколько я спала? День? Пару часов? Нашли ли за это время Эндрю? Где я вообще?
— Очухалась? — знакомый голос разрезал слух, и я дёрнулась. — Наконец-то. У тебя сегодня тяжёлый день, Морковка.
Это был тот чернокожий мужчина, что назвал мне кучу полезных правил, каждое из которых я нарушила. Почему-то мне хотелось ему доверять.
Я промолчала, непонятливо нахмурила брови, а он хрюкнул от смеха, одновременно с тем открывая замок на деревянной решётке.
— Почему морковка? Тебя то в песок лицом швыряют, то в яму сажают, а ты всё усидеться не можешь. Морковки тоже быстро прорастают.
Куча вопросов крутится в голове, но я терпеливо прикусываю язык и охотно вылезаю из своей тюрьмы. Оказавшись на улице, вжимаю голову в плечи, нервно почёсывая руки. Все взгляды прикованы ко мне какое-то время, но потом люди возвращаются к своим делам. Атмосфера здесь явно намного приятнее, чем там, на побоище. Покусывая ранку на разбитой губе, оборачиваюсь по сторонам, стараясь запомнить это место в деталях и постараться не выглядеть на фоне дикарей ещё большей дикаркой.