Второй побег я спланировал куда тщательнее, и это дало мне фору. За грань я вышел в лесу. Меня окружали стволы и корни, зеркала стоячей воды множили солнце, на кочках цвели пронзительно-желтые цветы и рдели кругляшки ягод, мох мягко проседал под моим весом, хрустели ветки, жадно чавкала хлябь, заливая темной жижей отпечатки моих подошв. Вода – это хорошо, она отобьет нюх Гризельму. Я долго брел по воде, пока не повстречал женщину. У нее было красное лицо и большие натруженные ладони, волосы ее скрывались под клочком ткани. На плечах женщина тащила огромную вязанку хвороста.
- Тебе, наверное, очень больно, малыш, - обеспокоенно сказала она, склоняясь ко мне и разглядывая мои разодранные в кровь ноги – кожа на них после отращивания сделалась тонкой, и чуть что сразу рвалась. Я даже подумывал отрастить вместо стоп копыта, да не успел.
Женщина бросила свою вязанку, точно та внезапно стала ей тяжела, ловким движением закинула меня на закорки и принялась зачем-то дуть на мои ноги, приговаривая:
- Ну, потерпи, вот дойдем до дома, смажу твои раны целебной мазью и до свадьбы они непременно заживут.
Я понимал ее речь до последнего слова, тем не менее сказанное оставалось для меня бессмыслицей. Я не знал ни что такое мазь, ни что такое свадьба, не вникал, отчего незнакомка глядит на меня с жалостью, отчего она хмурится, качает головой и прицокивает. Забрать ее жизнь было просто: чуть надавить на оболочку на шее, где даже моим слабым чутьем улавливался ток жизненных сил, и она лопнула бы враз, отдавая накопленное. Однако я медлил, продолжая вслушиваться в непонятные слова. Странное чувство тепла охватило меня от макушки до пят, и я нежился в этом тепле, чувствуя себя даже лучше, чем в своих безопасных дворцовых покоях.
Не переставая ворковать, женщина принесла меня в хижину, где она жила вместе с мужчиной, называвшемся мужем, и детьми. Она сочла меня подобным своим сыновьям, и относилась ко мне также, не проводя между нами различий.
Я многое узнал, пока жил у них: про странную традицию обитателей мирогранья мерить возраст днями и летами, а не вкусом отнятых жизней; про боль, которую они испытывали от нарушения целостности телесной оболочки, и про стыд, который они испытывали, когда лишались оболочки из одежд. Тогда же я узнал, что мать – это не Ма-Ть-Ма, Королева всего сущего, от которой следует держаться как можно дальше, а та, которая защищает любой ценой. Я не ожидал этого, и мое незнание стало роковым для приютивших меня людей – а я успел привязаться к ним всем сердцем, если только оно у меня было.
Когда Гризельм отыскал меня во второй раз, я не смог предвидеть, что названная мать вступит за меня в заведомо проигрышную схватку с пятилапым чудовищем, в которое обращался Гризельм. Если бы знал… Хотя, даже зная, что я, недомерок, мог противопоставить монстру, чье существование исчислялось сотнями тысяч отнятых лет?
На сей раз Гризельм не тронул меня, он поступил стократ хуже.
- Вижу, ты не извлек пользы из предыдущего урока, - прорычал Первый советник Королевы. Я привык к его речам, оттого понял; больше не понял никто, звериная пасть не больно-то приспособлена для человеческих слов. – Буду учить иначе.
С морды Гризельма срывались капли горячей крови, впитываясь в земляной пол хижины. Я бросился на Гризельма, крича, умоляя, требуя. Бесполезно! Первый советник сожрал их на моих глазах: ту, которую я называл матерью, ее мужа, сыновей и даже мохнатого четвероногого зверя, продолжавшего бросаться на советника, когда с людьми было покончено.
- Так будет со всяким, кто осмелится тебе помочь, - подытожил Гризельм, слизывая с пасти багряные капли.
Затем он закинул меня за спину и притащил обратно в Интерру. Щель за грань в моих покоях запечатала сама Ма-Ть-Ма своей королевской печатью. Сколько я ни пытался расковырять проход, из-под пола не долетало ни звука, ни даже робкого сквознячка. Ко мне приставили безъязыкого безымянного кербера, сопровождавшего меня во время сна и бодрствования, пробовавшего мою пищу и стоявшего рядом, пока я справлял нужду. Уши у него, кстати, тоже отсутствовали, поэтому все мои требования об уединении пропадали втуне. Хотя, возможно, звуки проникали в лысую голову кербера как-то иначе, и он просто притворялся глухим.