Я-то намеревался затеряться в ограниченном мирке, однако, похоже, меня вынесло на самое перекрестье. Больно уж занятные личности тут обитали: девушка, отворяющая миры; парень - сосуд для силы и теперь еще вот эта ходячая вселенная, сжатая до размеров человеческой оболочки! Хотя оболочка под стать: высокий, внушительный мужчина, чьи темные волосы забраны назад, открывая широкоскулое лицо с глубокими складками у губ. На плече Человека-Вселенной мостился белый ворон. Миролюбивый окрас птицы не обманул меня – такой выклюет глаза и не замарается.
- Кра!
- Отойди от женщины, все равно не сможешь ее опустошить.
Если ворон орал на весь дромос, то мужчина говорил негромко, однако мне захотелось зажать уши, а, зажав, я почувствовал, как струится по пальцам кровь из надорванных перепонок. По стенам дромоса заветвились тонкие трещины, точно она была готовой рсколоться скорлупой.
- Почему это не смогу? – выдавил я сквозь зубы.
Я всегда скалился, когда страшно – в Интерре выказать слабость означает прямую дорогу в чью-нибудь пасть.
- Разве ты не заметил в себе перемен?
- Ты знаешь, что со мной?
Примись он сейчас торговаться, я многое отдал бы, но человек размером со вселенную ответил без торга.
- Знаю. Ты убил светоча, теперь займешь его место. Первый вестник перерождения - боль, второй - свет, третий – невозможность умножать страдания.
- Но я не человек! Я неповластен законам реальности.
- Не обольщайся. Теперь человек, по крайней мере той частью, в которую вплелась природа светоча. Попробуй отрастить хвост, рога, попробуй изменить лицо или убрать крылья – в этом мире не принято быть крылатым.
Я последовал совету. Сначала хвост, хотя бы дурацкий с кисточкой на конце, который получился всегда, хотел я того или нет. Затем попытался уменьшить крылья, изменить форму глаз, ушей… потихоньку меня настигала паника. Я не мог ровным счетом ничего. Я застрял в одной-единственной форме!
- Ты проклял меня?
- Ты сам себя проклял, когда убил моего сына.
Мне не нравилось то, что он говорил.
- А кровь? Я давал ее хронокрадам, они пили.
Человек-Вселенная развел руками, отчего ворон недовольно встрепенулся:
- Со своими питомцами разбирайся сам, мне довольно хлопот в реальности, не хватало еще вмешиваться в нереальность.
- А если я не хочу быть этим твоим светочем?
Он мог убить меня, бесспорно, но заставить не мог. Оба – человек-Вселенная и ворон взглянулись на меня так, как придворные Ма-Ть-Мы смотрели на Анбиса: снисходительно и насмешливо.
- Я тоже не желал подобного исхода. Но живущие в Мирогранье подчиняются его законам. Убивший светоча становится светочем. Ты свой выбор сделал, дальнейшее от тебя не зависит. Ты ведь хотел спрятаться? Идем со мной, лучшего убежища не найти.
- Лучшего, чем у тебя за пазухой? Да кто ты таков?
Я не мог не спросить этого, поскольку не видел существ, подобных ему, даже стоглазый пан Опт был песчинкой рядом с Человеком-Вселенной. А он мог не отвечать, но все же ответил.
- Я альфа и омега, зерно, давшее начало древу миров, исход и исток, первый и последний вдох бытия, хранитель законов Мирогранья.
В его словах не было лжи, хотя ложь тоже была его частью, но частью столь малой, что попросту растворялась в нем. Ворон склонил голову, круглый глаз птицы иронично поблескивал. Этот человек предлагает мне место своего ворона? Будем раскачиваться на его руках, словно на ветках, давать мудрые советы, врать, насмешничать: один белый, другой черный – два веселых ворона. Я ершился, но в глубине души знал, что он прав – подле Человека-Вселенной не то, что Гризельм – сама Ма-Ть-Ма меня не достанет.
Я кивнул, и едва сделал это, оцепенение спало.
Человек-Вселенная вел к выходу из дромоса бесформенную женщину, подстраиваясь под ее шаркающую походку.
- Вы, Вера Ивановна, за мальчика не беспокойтесь, - говорил он. – Это мой сын, я за ним пригляжу.
* * *
По небу метался развеявшийся циклон, ища приюта. Грозы в природе так и не случилось, гроза бушевала в моей душе. Истерика настигла в квартире – хорошо, что отец ушел на смену. Я двигалась, точно больная, точно во сне, в дыму, в наркотическом дурмане. Я наблюдала за собой как за кем-то чужим. Остатки сознания отступили в дальний угол того, что было прежде моим телом, а ныне сделалось коробкой для хранения крохотной частички разумности.