Друзей у меня не было. Не то, чтобы в Интерре существовала дружба, но с иными поддаными Ма-Ть-Мы мы порой разговаривали, тогда как других жрали сразу, пока они не сожрали нас. Однажды я стал свидетелем тому, как Кернуннос поглощает существо из-за граней. Это был человек: с гладкой кожей, двурукий, двуногий. К тому времени я отыскал несколько новых щелей за грани и старательно пополнял свои знания об их обитателях. Я умел отличать людей от демонов, а зверей от птиц, чем втайне гордился. При дворе над моим увлечением насмехались, однако я уже привык к роли придворного шута. В желании потешиться над себе подобными подданые Ма-Ть-Мы ничем не отличались от презираемых ими людей.
Кернуннос нанизал человека на рога и потихоньку переваривал жизненную силу, истекавшую из его пробитой оболочки. Человек пытался вырваться: бился, извивался, только прочнее увязая в смертельных объятиях Кернунноса.
- Отчего он не смирится? – подивился Кернуннос. Его лицо проступало на поверхности одно из рогов в самой глубине огромного, точно терновый куст, тулова, а кроме лица ничего человеческого в Кернунносе не было. Уж точно не образ мыслей и не внешний облик. - Он станет частью меня, как стали его частями кальций, железо и кислород из сердца угасших светил. Это справедливо: древние светила напитали своею силой его, он напитает меня.
Мое мнение Кернунносу было не интересно, просто он привык размышлять вслух. Однако я все же решил поделиться:
- Сдается мне, ему больно. Взгляни, он пытается освободиться, и эта алая жидкость, и влага на висках. Правда, чаще, когда больно, они кричат.
- О, я заткнул ему рот – вопли мешали мне размышлять.
Я пригляделся и точно: губы человека сцепляли прочные частые стяжки, обагренные алым.
- Что такое боль? – раздумчиво протянул Кернуннос.
Про боль я догадался случайно, во время последнего своего побега, но чем больше сопоставлял и сравнивал, тем сильнее убеждался в верности догадки.
- Я еще сам до конца не понял: одни скрывают ее, другие кичится ею, третьи ей поклоняются, ровно божеству. Боль меняет их, она же предупреждает их об опасности. Я много думал и решил, что разрыв телесной оболочки для обитателей мирогранья связан с болью. Их миры замкнуты внутри оболочек, и сами они, точно проекция своих миров, тоже существуют внутри оболочек. Они не могут выйти за их пределы, а когда такое случается, неминуемо гибнут.
- Так это не шутка? Ты интересуешься существами из-за граней? – недоверчиво спросил Кернуннос.
- Ну, я же похож на них, - выдал я объяснение, заранее припасенное для подобных расспросов.
- Именно поэтому ты им подражаешь?
Я мысленно оглядел себя: на мне были туфли с блестящими пряжками, коричневые лосины и куртка цвета крови, широкая в плечах и узкая в талии, шитая золотой нитью с самоцветами. Я подсмотрел этот наряд в одном из миров и был им крайне доволен - в нем я казался себе значительнее.
Но сказал другое:
- Это злит королеву.
- Ты надеешься своими щенячьими выходками привести Ее в ярость? Именно поэтому ты сбегал? Чтобы привлечь внимание Ма-Ть-Мы?
На щенячьи выходки я не обиделся. По сравнению с Кернунносом я и впрямь был юн. Рогатому поклонялись еще на заре времен, в его честь разводили костры и возводили алтари, тогда же своими жертвами люди пробудили в нем неутолимую жажду крови. На одном из забытых языков Кернунноса называли Однорогий, хотя вернее было бы назвать: «Одни рога».
- Брехня, я никогда не сбегал, - соврал я.
Наверняка о моих побегах знал лишь Гризельм, остальным оставалось лишь сплетничать. Хотя Кернуннос был одним из самых миролюбивых обитателей двора, это вовсе не означало, что он неопасен, и дергающийся на рогах человек являл прямое тому подтверждение. Мне не хотелось откровенничать с Рогатым прежде, чем я уверюсь, что он не навредит мне, а такой уверенности быть не могло.