- А ты можешь выйти за пределы своей оболочки? – поинтересовался Кернуннос, делая акцент на «ты». Интересно, это было любопытство естествоиспытателя или пойманный человек не насытил его?
- В отличие от существ мирогранья, у меня нет оболочки, только форма. И да, я могу менять ее, как пожелаю.
Убедить Рогатого оказалось непросто.
- Отчего ж не меняешь? Ходишь в одной и той же, словно оборванец. Между прочим, ныне при дворе тентакли с педунклями в фаворе[1], только ленивый их не отращивает. Отрастил бы себе парочку.
- Мне и так удобно.
- А если я захочу проверить? Насчет оболочки?
Кернуннос задумчиво шевельнул рогами, отчего утихомирившаяся было жертва вновь забилась.
- Проверяй.
Я оголил запястье и придвинул к острым рогам. В порядке эксперимента я не раз пробовал причинить себе боль: наносил удары, бился головой о стены и расцарапывал кожу. Боль была для меня чем-то непостижимым, и как любое непостижимое – влекущим. Я мечтал испытать ее, ибо это доказало бы мою близость к существам мирогранья, но – увы! – она оставалась вне моего понимания.
Молниеносным движением рога Кернунноса пробили мне руку насквозь. Моя кровь перемешалась с кровью человека из-за граней, никакой разницу меж ними не было. Я зарастил порез и опустил рукав.
- Ты удовлетворен? – спросил Кернунноса.
- Знаешь, в этом что-то есть, насчет боли. Надо будет поразмыслить на досуге, - несколько разочаровано протянул он. Куда больше бы Рогатого устроило, если бы подобно его жертве я принялся стенать и извиваться.
Что ж, jedem das seine[2], как говорят в одном из миров. Стенать и извиваться на радость Кернунносу я не собирался, у него и без меня хватало почитателей. Я ушел. В спину мне понеслись крики – похоже, Рогатый все же освободил человеку рот.
[1] Тентакль – от лат. tentaculum – «щупальце», педункль – от лат. pedunculus – «стебелек».
[2] Каждому свое (нем.)
Инициация
Мне часто говорили, что у меня чересчур буйное воображение. Некоторые, правда, вместо слова «буйное» употребляли слово «больное». Но как бы мне не хотелось поверить в предположение Васнецова о богатой дамочке-меценатке, я всей кожей чувствовала, что права я, а не он. Максим Петрович был законченным реалистом. Он не читал фантастики, не верил в существование параллельных миров, кроме как на моих рисунках, и даже если бы все они разом бросились ему в лицо, он махал бы на них руками и кричал: подите прочь, назойливые! А я в отличие от Васнецова знала, что они существуют. И не в книгах, а самой что ни есть реальной реальности. Только не в этой, а в другой, куда большинству путь заказан, - большинству, но не мне. Я видела другие миры своими глазами, ступала по их земле, глотала их пропитанный пылью и жаром воздух, плакала солью их морей. Этапы моего взросления тесно переплетаются с мироходчеством. Но, наверное, стоит начать с начала. А в начале были сны.
У всех всегда в начале бывают сны, это мне еще Хондр разъяснил, пока мы не разругались в прах. Сны не принадлежат ни одному из миров и одновременно принадлежат им всем. Мои были яркими, любой шизофреник бы себе локти искусал от зависти! Я видела города с невообразимой архитектурой, по нескольку солнц в небе и низко висящие луны, на поверхности которых без телескопа различались кольца кратеров; видела диковинных зверей и птиц, видела пронизанные солнечным сиянием горные долины и плоские мелкие озера с усыпанной цветочными лепестками зеркальной гладью.
Не помню, в котором из снов мне впервые захотелось запечатлеть увиденное на камеру. Я достала телефон, нажала на кнопку съемки, но ничего не произошло – кнопка на прикосновение не откликалась. Не в силах поверить, я жала еще и еще, с тем же результатом. С каждым новым сном желание вытащить увиденное в явь росло. Однако телефон, точно заколдованный, то выдавал ошибку, то говорил о переполнении карты памяти, то покрывался чернотой и потухал. Мне казалось, что если однажды во сне камера сработает, то пробудившись, я обнаружу отснятую фотографию в памяти телефона, но камера оставалась глуха к моим потугам. Если бы Дед Мороз предложил мне подарок на выбор, я позабыла бы про крылья и про бессмертие, и выбрала бы телефон, который запоминал бы мои ночные видения.
Однажды мне приснился сон, в котором какая-то женщина фотографировала плавающих в пруду птиц. Я стояла с ней рядом и давила на кнопку своего телефона, как обычно впустую.