- Не сохраняются? – посочувствовала женщина, угадав мою беду.
Я кивнула, дивясь ее прозорливости.
- Так это оттого, что не согласовано. Ну-ка, держи!
Подмигнув, она вручила мне извлеченную невесть откуда кипу бумаг.
- Тебе следует их заполнить, там внизу есть инструкция, а затем подписать вооон в том здании, - женщина указала на дом, который точно по мановению волшебной палочки тотчас появился в отдалении. – Только поторопись - они вечно на рабочем месте отсутствуют, а подписей требуется собрать, ох, как много. Везде одно и то же: бюрократия!
Поблагодарив, я опрометью кинулась к дому, сжимая заветные бумаги в руках. Светло-желтого цвета, двухэтажный, дом был похож на старинный особняк. Внутри хлопали двери, возле кабинетов толпились люди, кто-то прохаживался по коридорам, что-то спрашивал, ругался. Вместе с прочими посетителями я тоже принялась стучаться куда только возможно, протягивая свои листы: «Подпишите, пожалуйста!». Количество подписей росло. «Лишь бы не проснуться!» - мысленно взывала я к неведомым богам. И вот из всей кипы листов остался последний, и кабинет тоже - последний. В нем за огромным столом восседал грузный мужчина.
- Подпишите, пожалуйста! – выпалила я скороговоркой, уже слыша, как в оставленной мною реальности начинает пиликать будильник, пока еще тихонько.
- А, мироходица…
Мужчина кивнул мне, точно давней знакомой, медленно, как во сне, взял ручку. Хотя почему как, ведь мы и находились во сне. Я завороженно следила за его действиями. «Не просыпаться! Не просыпаться! Пожалуйста, еще немного не просыпаться» - не то читала мантру, не то молилась я. Трель будильника набирала силу. Ручка мужчины опустилась на бумагу, оставляя яркий чернильный след. Под влиянием назойливого рингтона стены кабинета принялись таять, на смену им проступали исчирканные маркером обои.
- Ну, с почином! Дерзай! – не то услышала, не то придумала я и очнулась в своей кровати.
Напротив была обклеенная обоями стена, позади темнела громада шкафа. Путаясь в одеяле, я соскочила на пол, прошлепала по паркету, дернула телефон из зарядки. Старенький аппарат выскочил из моих неуклюжих рук и плашмя шлепнулся на пол. Замирая сердцем, я подняла его, принялась лихорадочно давить на кнопку включения, чтобы реанимировать погасший экран.
«Ну, миленький, ну, пожалуйста, включись! Ну, чего тебе стоит? Ну, хочешь, куплю тебе новый чехол?» - мысленно увещевала я телефон, точно он был живым.
Мои мольбы возымели силу, экран засветился, но в ту же минуту телефон был вынут у меня из рук.
- Диана, ты в школу опоздаешь! Ну как так-то, уже с утра – в телефоне! – раздался над ухом укоризненный голос мамы. – Вот оденешься, тогда верну, а пока беги-ка умываться и чистить зубы… Ой, какой красивый лебедь у тебя на заставке! Ты где его скачала?
Он действительно был там – лебедь или шут его знает, какая птица, из тех, что я фотографировала этой ночью: величественный, с белыми, точно паруса, крылами, с длинной, по-змеиному гибкой шеей и мощным клювом. Какое умываться? Какие зубы? Через мамино плечо я завороженно смотрела на экран, веря и не веря одновременно. В носу защипало, мне хотелось то ли расплакаться, то ли рассмеяться.
С тех пор мой старенький телефон не ломался во снах. Более того, в нем начали появляться картинки. Своим одноклассникам я врала, будто нарисовала их, мне нравилось быть значительной. Вранье и сыграло со мной дурную шутку: кто-то из девочек рассказал учительнице, что я хорошо рисую, и меня отрядили на районный конкурс рисования. Передо мной стоял мольберт с наколотым листом бумаги, лежала пастель, карандаши, краски, кисти. Я сидела в окружении таких же детей, которые что-то усердно раскрашивали, а я даже ровной линии не могла провести. И толку, что я видела больше их всех, вместе взятых? Картинки, такие чудесные во снах, никак не желали выходить из-под моих неуклюжих пальцев! Разумеется, я вернулась ни с чем, и вся школа надо мной потешалась - хвастунов не любит никто. На следующий день я упросила маму отвести меня в изостудию.
Тогда мама еще была нормальной. С яркими глазами, в летящих тонких блузках, со звонкими браслетами на запястьях, с накрашенным ногтями и волосами всегда разных, но одинаково немыслимых оттенков. Она любила шумные компании, откуда возвращалась лихорадочно блестя глазами и без умолку смеясь. Она гордилась моими рисунками – еще неумелыми, робкими и показывала свои, где были улицы с летящими по небу кошками и демоны в подражанье Врубелю. Ее рисунки казались мне недосягаемой высотой, я старалась изо всех сил, чтобы приблизиться к ним хотя бы на шаг.