Мама запнулась о порог и упала. Я подскочила, помогая ей встать. Она выпрямилась, и, держась о стену, побрела в нашу комнату.
Бабушка шла следом, крича и брызжа слюной:
- Опять напилась своего зелья! Ты посмотри, кем ты стала: депрессивной алкоголичкой. Из института тебя выгнали, работать тебя не берут, еще и ребенка своего нам на шею спихнула. Правильно муж от себя ушел, кому ты такая нужна. Еще и дочь надо у тебя отобрать, в детском доме ей всяко будет лучше.
Мама не спорила. Она вообще редко спорила, только оправдывалась да обещала измениться. Вместо того, чтобы лечь в кровать, как она делала обычно, она зачем-то подошла к окну, отворила створку, шатаясь, взобралась на подоконник и, когда я уже поняла, что за этим последует, по-прежнему не говоря ни слова, шагнула вперед.
- Мама, мамочка!
Я кинулась было к ней или за ней – не то в запоздалой попытке остановить, не то намереваясь выпрыгнуть следом, но ноги точно вмерзли в пол. Утрата невыносимым грузом пала на плечи. Я сделалась тяжелой, такой тяжелой, что в сравнении с моим весом обступавшие меня предметы начисто утратили плотность, стали тонкими и рыхлыми, точно сплетенными из волокон тумана. Их мерцающие очертания таяли, сменяясь другими, затем таяли и они. Не было больше ни комнаты, ни подоконника, ни бабушкиных воплей. Подобно нейтронной звезде я провалилась сквозь слои реальности все дальше, все глубже. Так пловец, перестав сопротивляться воде, камнем опускается ко дну.
Это происходило по-настоящему, но казалось мне очередным сном. Странные, диковинные, невероятные миры проплывали перед глазами, вовсе не затрагивая во мне чувств. При желании я могла бы до отказа забить фотографиями память телефона, могла присвоить все, что в силах унести. Но желания умерли во мне: ни голод, ни жажда, ни усталость не томили меня, я не ощущала хода времени, позабыла о смене дня и ночи. Я взрезала слои реальности подобно тому, как взрезает волны летучий голландец - без кормчего, без цели.
Порой что-то отвлекало от меня, и полет-падение замедлялся. Забывшись, я рассматривала место, в котором очутилась: здания, деревья, людей и животных. Все они были для меня одинаково ненастоящими, точно экспонаты на витрине музея, я глядела им в глаза, тянулась потрогать. Наверное, так рождаются легенды о призраках. Пока я тешила любопытство, боль ненадолго отступала, чтобы затем вгрызться мне в сердце с удвоенной злобой. Окончательная, бесповоротная она сжимала меня в своих смертельных объятьях, мешала дышать. Ломило виски. Сухие слезы царапали глаза. И я вновь принималась падать.
Если бы умение проходить сквозь ткань мироздания открылось мне прежде, сколько бы я повидала чудес, сколько дел бы натворила! Однако по странной иронии судьбы я овладела им тогда, когда оно мне было нужно меньше всего. Ведь умение путешествовать по мирам не могло вернуть мне моей мамы! Зачем нужны миры, если мамы больше нет? Зачем я? Кому я нужна? Где теперь мой дом? Странное безразличие охватило меня. А миры все плыли мимо, застылые в своем многообразии, или это я плыла через них.
Город ста тысяч огней
В конце концов мое падение начало замедляться, чехарда сменяющих друг друга картинок остановилась, и я очутилась в вечернем городе. Вид его был непривычен: в городе отсутствовали острые углы - стены были неровными, окна – округлыми, а ступени лестниц разбегались волнами. Дома стояли близко друг к другу, возле дверей росли кусты, усыпанные гроздьями снеженики, той самой, которую так любят лопать дети, зажимая в горсти. Правда, местная снеженика была не только белой, но и розовой, и голубой, и нежно-лиловой.
Продолжением домов выступали деревья. Они выходили прямо из каменных стен и встраивались в углы наподобие круглых башен рыцарских замков. С высоких крон ниспадали лианы с крупными яркими цветами, из которых пили нектар крохотные дракончики с длинными хоботками. В листве щебетали, звенели и пересвистывались невидимые птицы – будто у них был какой-то свой птичий праздник. По улицам бегали длинные юркие зверьки, похожие на горностаев. Город освещался фонариками, внутри которых горели не электрические лампы и не свечи, а просто сгустки жидкого света. Фонарики подрагивали в листве, никли к дверям и окнам домов, служа приманкой для порхающих дракончиков.