В другой раз я восхитилась бы окружающими красотами, но теперь лишь механически переставляла ноги, меря сменяющие друг друга улочки и переулки, проходя под арками, образованными ветвями деревьев, выскакивая на небольшие людные площади. С таким же успехом я могла бы присесть на ступени перед любым из домов или прямо на мостовую, это ничего не изменило бы. Тем не менее я продолжала идти, точно в этом монотонном движении и заключался отныне смысл моей жизни.
Постепенно веселье и шум остались позади. Фонариков делалось меньше и меньше, пока они окончательно не сошли на нет. Я брела по погруженной во мрак улочке. Дома здесь смыкались еще плотнее, теперь между ними не удалось бы просунуть и руки; из распахнутых в ночь окон веяло стынью; ставни, скрипя, раскачивались в безветрии. Если освещенные дома выглядели приветливыми, то эти тонущие во мраке остовы заставляли зябко ежиться. Над головой переплетались ветви деревьев, образуя гулкие тоннели, в которых что-то возилось, шуршало, попискивало и трепетало. Под ногами хрустели камни. На этой улице не бегали длинные зверьки, не пели птицы и не ходили люди.
Стоило мне так подумать, как за спиной раздался свист. Дверь ближайшего дома со скрипом отворилась, выплескивая сгусток тьмы - не понять, человек ли, зверь ли, химера. Мне сделалось жутко. Инстинкт подстегнул ускорить шаг. Темный сгусток заструился в мою сторону. Из окна второго этажа бесшумно спрыгнула еще одна тень, присоединяясь к преследованию. Я почувствовала себя загоняемым зверем: кровь колотилась в висках, под мышками скрутились липкие клубочки пота. Рядом не было никого, чтобы позвать на помощь - лишь безлюдная гулкая улица. Я побежала. Шаги преследователей различались все ближе. Судя по топоту, их уже стало явно более двух.
Что-то ударило в спину. Размахивая руками, я полетела сквозь тьму, пока не впечаталась во что-то мягкое. Раздался громкий лающий смех, переходящий в кашель. Меня отпихнули, и я устремилась обратно. Рывок. Полет на грани с падением. Снова толчок. Эхо разносило хохот между домов, он летел, ударяясь и отскакивая от стен. Удерживать равновесие становилось все сложнее. Куда бежать – непонятно: мои мучители стояли плотно, и едва я кидалась в почудившийся просвет, как меня тотчас отпихивали обратно. Тени перекидывались мною, словно дьявольские волейболисты – мячиком.
Давно, в детстве, я стала свидетельницей злой игры: две девочки поймали бабочку-адмирала, занесли в тесный коридор детского сада и там, смеясь, принялись перебрасывать друг другу, как бумажный самолетик. Бабочка не то летела, не то планировала на потрепанных облетевших крыльях, не в силах сопротивляться направляющей ее руке, а девочки подхватывали ее и снова направляли в бесконечный полет, в конце которого была только смерть. Тогда я не осмелилась вмешаться – это была не моя игра. Теперь настал час расплаты за равнодушие. Я едва переводила дыхание. От грубых толчков болело тело, от бесконечных падений – разбитые руки и ноги. С очередным толчком я опрокинулась на мостовую. Попыталась возвратить ощущение собственной тяжести, желая провалиться сквозь землю, сквозь камни, прочь из этого оказавшегося таким негостеприимным мира, но от страха не могла сосредоточиться.
Тени обступили меня тесным кольцом.
- Какая милая пташка к нам залетела, - услышала я, и одна из теней склонилась ко мне.
Все-таки это был человек. По крайней мере, голос был человеческим, блестели белки глаз, нос и рот были на своих местах и в правильном количестве - если и существовали черты, отличавшие их обладателя от людей, то они были неразличимы в темноте. Только от понимания природы моих мучителей страх не отступил. Недаром говорят, что из всех хищников человек – самый опасный. И именно страх начисто вышиб меня из равнодушного оцепенения, заставляя почувствовать себя живой. Я поняла, что не хочу умирать. И боли не хочу тоже. Из-за темноты я не разбирала лиц мучителей, зато прекрасно разбирала их речь, языкового барьера для меня не существовало.
- Пташка-милашка, чумазая мордашка, пташке так страшно, пташке так ужасно… - затянул высокий гнусавый голос справа.
- Не интересно, - донеслось слева. - Мы быстро тебя догнали. Давай снова, только по-настоящему: ты убегаешь, а не ползешь, как издыхающий ложнонос.
Гнусавый продолжал зудеть свой идиотский мотив:
- У пташки от страха вымокла мордаха, пташкины штанишки мокры, как у мышки. О, мы очень любим сладких девочек в мокрых штанишках – на завтрак, обед и ужин – есть и не только.