«Столицу захлестнула волна преступности. Криминологи отмечают необъяснимый рост агрессии. Растет напряженность в обществе, повышается количество разбоев и бандитизма, все большее преступлений совершается с особой жестокость», - бубнил старенький черно-белый телевизор, которая Лара откопала где-то в гараже и притащила сюда, чтобы, как она выражалась «было не скучно». Мне трудно понять, какое веселье можно находить в криминальных новостях, но все люди разные.
Я перевернула страничку скетчбука, который так и не выпустила из рук, и в котором бессознательно нацарапывала карандашом черточки, постепенно складывающиеся в лицо, на сей раз вполне человеческое. Лара катала чашку с кофе в ладонях: не то грелась, не то ждала, пока остынет.
- Ты заметила, люди сделались злее?
- Что?
– Ну, раньше-то как бывало? Идешь через двор: яблони цветут, соседи с лавочки машут, поболтать зовут. И так присядешь, сущие глупости обсудишь, а на душе теплее делается. А теперь какой двор, какие соседи? Яблони вырубили, да машин понаставили в два ряда, домов понастроили. Все за прибылью гонятся, квартиры сдают: одни съезжают, другие въезжают, и всякий – со своим уставом. Будто не они сюда в гости, а мы им жить мешаем. Нервные все какие-то, дерганые, места в общественном транспорте не уступят, сидят, точно задом прилипли!
Кому-то Ларина речь могла бы показаться высокомерной, но Ларой двигало не высокомерие, а ностальгия. Она была коренной москвичкой, причем родилась в самом сердце столицы и помнила еще старые, Поленовские, дворы. В детстве Лара ходила по котлованам строящихся домов, подбирая оставшиеся от прежних владельцев монеты да похожие на произведения искусства крышечки от уксусниц и графинов; она назвала Новый Арбат Калининским проспектом и рассказывала похожие на байки истории об идущем под ним подземном тоннеле. Она вообще знала столько столичных легенд, что любая прогулка в ее компании превращалась в самую настоящую экскурсию.
- А тебе обязательно нужно место в общественном транспорте? – спросила я, не переставая чиркать в скетчбуке.
- Мне нет. Так они ж ни бабулькам, ни мамочкам с детьми, ни инвалидам, вообще никому не уступают. А двери? Не придержат, не пропустят, ни помогут.
- Разве сама не можешь?
- Это ты у нас птица вольная. А у меня муж, дети, я пустая не хожу: по сумке в каждой руке, да третья – в зубах, вот и боюсь получить по лбу.
Я пожала плечами. Я вообще не замечала людей. Когда фотографировала, старалась подгадать, чтобы в кадре никого не было. Если писала этюды – умышленно не изображала прохожих. Мне ближе пейзажи или четкая геометрия архитектуры, а фигуры в нелепых шапках, бесформенных пальто или раздолбанных кроссовках только все портили. Я была тем самым интровертом, о существовании которых все знали, но редко понимали. Более часа в обществе коллег вызывали у меня сожаление о впустую потраченном времени. Я улетала мыслями далеко-далеко и не слышала, о чем они говорят. Против самих разговоров я ничего не имела и даже могла поддержать беседу, понимая, что людям важно, кто какое кино посмотрел, кто куда ездил и с кем там повидался, какая у кого машина и каким кормом он кормит собаку. Но я бы распрекрасно жила, и не зная всего этого.
Вот и теперь, пока Лара рассказывала про мужа, детей, двух своих питбулей, я косилась на дверь. Надеюсь, не заметно. Тем более чашка с кофе потихоньку пустела.
- А кого ты сегодня рисовала?
Заместитель главного была в курсе моих невинных забав. Несмотря на разницу в возрасте, мы неплохо с ней ладили, я принимала ее болтливость, она – мою отстраненность. Я протянула Ларе скетчбук. Увидев козлосборище, та разулыбалась.
- Ой, Максим Петрович прямо как настоящий вышел! А Пашка-то, Пашка! Ну, Юле ты явно польстила! А это я что ли? А ничего получилась, миленькая.
Затем она перевернула лист и уставилась на накаляканное мною лицо. Лицо было мужским: широкоскулым, сужающимся ко лбу и к подбородку, с крупным носом, со слившимися на переносице бровями, с близко посаженными глазами, внимательными и острыми. Чем-то оно походило на индейских шаманов с картин Сюзен Седдон Булет.