Милиэла достала из шкафа платье и велела мне переодеваться. Платье было насыщенного розово-лилового цвета с золотыми переливами, свободные рукава достигали середины предплечья. Круглая горловина с разрезом позволяла натянуть платье прямо через голову, чем я и воспользовалась. Пояс заменял витой шнур изумрудного цвета, такие же шнуры с кистями держали воротник. К платью прилагались мятные лосины, удачно скрывавшие мои разбитые колени. Пока я облачалась, мать Рафааля поставила перед мной вазу с плодами, каких я отродясь не видывала. А, может, то были вовсе не плоды, а что-то иное, спрашивать я постеснялась. Они были самых разных цветов, некоторые испускали зыбкое пульсирующее свечение, другие попеременно то увеличивались, то уменьшались в размерах, точно дышали, третьи тихонько попискивали.
- Угощайся, - предложила Милиэла.
Я потянулась к самому безобидному на вид: ярко-фиолетовому, покрытому мягкими зелеными шипами. По крайней мере, этот не пищал и не дышал, но стоило взять его, как из вазы выпорхнул доселе незамеченный мною коатль, взмыл к потолку и принялся нарезать круги вокруг светящегося центра.
От неожиданности я вскрикнула и выронила плод, который, попирая все законы физики, быстрехонько закатился под шкаф возле дальней стены.
Милиэла всплеснула руками.
- Ой, прости, развелись тут! Никакого спасу от них нет, всюду достанут! Ты не бойся, коатли не ядовиты и очень чистоплотны. Разве что назойливы донельзя…
- По-моему, они милые, - вступилась я в защиту дракончика.
Тот уже утихомирился, присел на голову своего декоративного собрата и замер, выставив вперед хоботок и распластав прозрачные, отливающие всеми цветами радуги, крылышки.
- Милые, милые, - эхом отозвалась женщина. – Ты закончила одеваться? Пойду, кликну Рафааля, пускай выпустит наружу. Мне не дотянуться.
Она вернулась вскоре, а вместе с нею вошли Рафааль и мужчина постарше, одного с Рафаалем сложения и роста, но другой масти: если мой спаситель был белокож и светловолос, то этот мужчина был смуглым брюнетом. Черты его лица несли на себе печать суровости: глубокая складка у губ, широкие сросшиеся на переносице брови, иззелена-черные глубоко посаженные глаза.
- Мой отец, Хондр, - представил Рафааль вошедшего. - Расскажи ему свою историю, если ты не против, конечно.
- Я как будто провалилась. Раз – стояла и вдруг начала падать, стоя на месте, и падала, падала, пока не упала сюда. Это дно миров?
- Отчего же дно? – удивилась Милиэла. – Нет, Калмакайнен стоит на перекрестье миров.
- Тогда почему мое падение остановилось здесь? Почему я не провалилась дальше?
- Что-то тебя сюда притянуло, - пояснил Хондр и переглянулся с сыном. – Или кто-то. С чего началось падение?
- Мама, она поругалась с бабушкой. Точнее, бабушка кричала, а мама, она добрая, она никогда не кричит, даже за дело… и мама, она… прямо у меня на глазах, а я не остановила ее…
Я всхлипнула, не в силах думать о маме без слез, не в вилах вымолвить это, точно будучи невысказанным, случившееся еще можно было обернуть вспять. Как я ни пыталась сдержаться, опустошающие, горькие слезы все-таки прорвались из глаз, делая меня слепой и бесчувственной ко всему, кроме горя. Милиэла привлекла меня к себе, принялась гладить по голове, плечам. От ее рук шло ласковое тепло, от ее одежд пахло полынью – здесь, в этой далекой, за сотни миров реальности – самой обычной полынью!
Будь Милиэла хоть немногим внешне или внутренне похожа на мою маму, я не смогла бы принять ее заботу, но она была совсем другой, и поэтому я рыдала взахлеб на ее груди, чувствуя, как утихает острая, режущая боль, что мешала дышать. Горькое горе вытекало из меня слезами, словно из нарыва - гной. Сбивчиво я рассказывала о маме, о ее звенящих браслетах и крашеных волосах, о ее друзьях, всегда готовых поделиться зельем, о бабушке с дедушкой, и, наконец, об окне.
Прошло очень много времени, прежде чем я успокоилась. Тогда Милиэла вручила мне стакан подогретого сока из местных плодов, а Хондр принялся объяснять.
- Ты вышла за грань мира, в котором родилась, и попала в другую реальность. Для одних это обыденность, другие целую жизнь не кажут носа из теплого кокона собственного мирка и убеждены, что за его границами заканчивается мироздание.