- Вот поэтому всегда надо думать о лучшем – так ты вернее окажешься в реальности, где события обрели хороший исход, - вклинился в объяснения отца Рафааль. Была ли это шутка или правда, облаченная в шутку, я не поняла.
- Особенности человека производны от миров, в которых он существует. Разумеется, никто не разделяет все эти миры сознанием, как не дробит коатль увиденную картинку на тридцать тысяч маленьких картиночек. Люди, подобные тебе, зовутся мироходцами или проводниками. Число воспринимаемых ими реальностей в сотни, а то и в тысячи раз больше, чем у обычного человека. Им привычно перемещаться сквозь грани, переносить предметы или даже водить людей. Они попадают в любой из существующих миров и возвращаются оттуда одной силой своего желания.
Я вспомнила, как сильно хотела заполучить фотографии себе в телефон и ракушку на полку. Сердце мое замерло, затем я осторожно спросила:
- А если они не захотят возвращаться? Если возвращаться не к кому?
- Ты говоришь о якоре? Он есть у любого человека – то, что держит его в реальности: как правило это дети, родители, возлюбленные, реже –незавершенные дела или обеты. Люди, утратившие якорь, либо ускользают разумом в другие реальности (их зовут сумасшедшими), либо уходят из всех реальностей разом. Сдается мне, твое появление в Калмакайнене не случайно. Судя по всему, здесь у тебя находится вторичный якорь, о котором ты пока не знаешь, но который проявится непременно, и если я прав, а у меня нет оснований ошибаться, он будет притягивать тебя вновь и вновь – всякий раз, когда тебе станет плохо, или в минуты опасности.
Я изо всех сил старалась понять, что говорит Хондр, но все равно запуталась.
- И что же, теперь я не вернусь?
- Отчего не вернешься? Вернешься, разумеется.
- А можно мне остаться? – спросила я внутренне трепеща.
Во всех прочитанных мною книжках людей, попавших в другой мир, расстраивала невозможность возвращения. Меня же печалило обратное. Этот город с его огоньками и деревьями, с летящими на свет дракончиками и бегающими по улицам густинами в бархатных шубках был будто для меня создан. Если бы мне предложили нарисовать идеальное место, к облику Калмакейнена не пришлось бы ничего додумывать. Хотя, нет, пожалуй, нежилые кварталы я бы вымарала. Город завораживал своей пестротой. Я вовсе не стремилась к бабушке и дедушке, в их прокуренную квартиру, где все будет напоминать о мне маме.
Помню однажды мне приснилась деревня: темные избы, крохотные оконца с синеватыми стеклами. Жили в деревне самые простые люди. Они красили наличники, разбивали под окнами палисадники с мальвой, по-соседски пили чай из пузатых самоваров, которые накрывали закопченными, похожими на сапоги, трубами. Однако миновав деревню, можно было попасть в мир сновидений. Я устремилась было туда, но откуда-то вдруг пришло знание, что я еще не готова, я могу заплутать и остаться в мире снов навсегда, и меня выбросило в холодную московскую ночь. Мама тогда пропадала в очередной компании, и я внезапно устыдилась, что захотела уйти, бросить ее одну с вечно скандалящими бабушкой и дедушкой, с пьяными друзьями. Кто отворит ей дверь, когда она возвратиться за полночь, кто поможет раздеться и уложит в кровать? И от этого стыда, и от собственного бессилия что-то изменить я заплакала.
Теперь меня ничего не держало в моем родном мире. Подспудно я надеялась, что родители Рафааля предложат мне остаться, но моим надеждам не суждено было осуществиться.
- Нельзя просто взять и изъять тебя из родного мира – ты же не вещь и не зверушка бессловесная. Такое можно, пожалуй, сделать с обычным человеком, если соблюдать необходимые правила, но никак не с мироходицей. Связывающая вас с миром пуповина должна отсохнуть сама, а не быть разорванной, по крайней мере, прежде чем ты достигнешь возраста осознанных решений.
- Возраста осознанных решений? – уцепилась я за ускользающую надежду. - А когда он наступает?