- Если тебе интересно что-то о нашем мире, ты спрашивай, - предложил Рафааль, высматривая незаполненный водой участок, а когда такового не обнаружилось, пошлепал прямиком по воде, углубляясь в цветочные заросли.
Я шла следом, не отставая ни на шаг. Что такое мокрые ноги в сравнении с прогулкой через целый водяной сад!
- Кто такой светоч?
- Думал, ты захочешь узнать о городе.
Я хотела, так много хотела знать: что за люди живут в Калмакайнене, где они берут пропитание, ходят ли по магазинам и ездят ли летом к морю, да и есть ли в этом мире море и смена сезонов; как устроены парящие шары, какая здесь еще обитает живность. Но эти вопросы можно было отложить на потом, а понять природу Рафааля хотелось сейчас.
- О городе тоже, но ты куда интереснее города.
- Светоч будит в людях их лучшие черты. Собственно, потому он и светоч.
- Так ты волшебник?
Рафааль обернулся и вопросительно уставился на меня. Глаза его были чистыми, ясными в обрамлении длинных девчоночьих ресниц. А волосы – не то золото, не то медь. Я могла бы назвать их пшеничными, но стоило Рафаалю повернуть голову, и вот они уже пылают пламенем заката. Я поймала себя на желании нарисовать моего спасителя.
– Ну, ты делаешь что-то, чтобы эти черты пробудились? Не знаю, шепчешь особые слова или жесты?
- Нет, все происходит само. Поэтому, кстати, я не знаю людей с плохой стороны, они всегда обращены ко мне своей светлой половиной.
- Это твоя работа?
- Это моя природа. Я таким родился, как ты родилась со способностью проходить через грани реальностей.
- А ты был в других мирах?
- Приходилось. Нас, светочей, немного, а ситуаций, когда требуется напомнить людям о человечности, хватает с лихвой: войны, эпидемии, паника, убийства и захваты, революции, о мелких драках я уже не говорю.
- И ты не боишься?
- Чего я должен бояться?
- Что тебя могут ранить или даже… убить, - окончание фразы я прошептала.
На миг я вообразила эту картину и мне сделалось страшно, так страшно, что я поторопилась отогнать видение прочь.
- Меня не захотят убивать, в моем присутствии обмануть-то сложно. Не заметила?
- Я не собиралась обманывать.
Я вспомнила, как решилась довериться ему в выселенных кварталах, как не таясь, рассказала о себе и о маме. Но я-то полагала, это мое осознанное решение, а не действие природы светоча.
- Наверное, поэтому и не заметила.
Рафааль вновь остановился, наклонился к воде, с хрустом сорвал белый цветок и протянул его мне, точно упавшую звезду, на раскрытой ладони.
- Держи, у вас такие не растут.
- Откуда ты знаешь? – подивилась я его убежденности. Я и сама не ведала, что можно отыскать в далеких уголках земного шара, где никогда не была и вернее всего никогда не побываю.
- А я не знаю, но уверен, что нет. Он называется бетельгейзе.
- Тогда точно нет, у нас так зовут звезду. Вряд ли звезде дали имя, уже принадлежащее цветку.
Я взяла цветок. С него срывались тяжелые капли воды. Соцветие было скользким, стебель покачивался под собственной тяжестью, точно язычок колокольчика, в корзинке полураскрытых лепестков серебряной пудрой блестели тычинки. Я запрокинула голову, озаренная неожиданной мыслью.
- А как у вас называют звезды?
Рафааль тоже поднял голову.
- Яркая прямо над нами зовется Центурией, та, что только-только подымается над горизонтом – Зарянкой, а вот эта сдвоенная – Мать-и-мачеха. На пятнадцать градусов правее, на одной линии с Мать-и-Мачехой горят Зефирантес и Сан-Севьерия, вон тот бледный, едва заметный – Бальзамин, он очень далеко от нас.
- А есть у вас Нимфея? Крокус? Львиный зев? А земля монстров Монс-терра?
- Нет, эти звезды восходят в другом полушарии, в Калмакейнене они не видны.
И понеслось: я говорила названия цветов, а Рафааль показывал мне их на ночном небе. Как заправский астроном, он знал все здешние звезды без исключения. Я не знала звезды своего мира так хорошо, но выходило, что знакомые мне имена звезд здесь принадлежали цветам, о чем я и сказала своему спутнику.
- Странный у вас мир, в нем небо нашего отражено на земле, - начала я, а Рафааль подхватил: