- Сколько же вам лет? – вырвалось у меня.
- Кто его знает? Время в мирах то бежит потоком, то струится тонюсенькой струйкой, а я вечно в дороге, впитываю его брызги, кабы сидел на месте, то сказал бы наверно.
- Вы давно путешествуете по мирам?
- Да сколько себя помню. Там, где я родился, построенная своими руками лодка – знак взросления. Вот я и смастерил Зоркую. С тех пор мы неразлучны: на берегу я ее берегу, на воде – она бережет меня. Ни разу не подводила, в каких только переделках мы с ней не побывали.
Пока он говорил - неспешно, размерено, не забывая отталкиваться своей палкой, местность изменилась. Трава уступила место каменистой почве с редкими сполохами цветов. Река расширилась, ускорила бег, забурлила водоворотами. В воздухе повисла водяная взвесь, расцвеченная сотнями маленьких радуг. Порой мы проплывали под полуразрушенными мостами, тогда я могла любоваться игрой солнечных бликов на высоких каменных сводах. В некоторых местах путь преграждали плавучие деревья, которые приходилось огибать, орудуя веслами.
Появились пороги, на которых Зоркую подбрасывало вверх и довольно чувствительно прикладывало дном. Всякий раз я боялась, что лодка начерпает воды, но пока обходилось; правда пороги становились все круче, а движение вперед – все быстрее. Течение рвало весла из рук. Грести приходилось очень сильно, чтобы обходить торчащие со дна камни. Вода бурлила, кипела и плескала на нас. Брызги летели в лицо. Впереди доносился рокот. Он быстро приближался, пока не перекрыл прочие звуки.
- Что там такое? – спросила я у Харона, повышая голос.
Старичок, привстав, вгляделся вдаль. Несмотря на то, что лодку крутило и бросало из стороны в сторону, Харон стоял, как скала, ни разу не пошатнувшись.
- Готовься, сейчас тряхнет, – донеслось до меня сквозь шум.
«Тряхнет? Тряхнет!? А что было до того?» - с ужасом подумала я. Мне мнилось, говоря об опрокидывающейся за край миров воде, старичок выражался в переносном смысле. К сожалению, он был убийственно серьезен. Метрах в пятидесяти от нас искрящаяся гладь потока была точно срезана ножом, обрываясь прямо в небеса, и мы неслись прямо туда. Я попробовала повернуть, затем – прибиться к берегу, но мои неумелые потуги не оказали никакого влияния на ход Зоркой.
Зато Харон заинтересовался:
- Что это ты делаешь?
- Пытаюсь… развернуться… - грохот уже стоял такой, что приходилось кричать.
- Ась? – Харон приложил руку к уху в жесте глухоты. Даже не слыша, я прекрасно его поняла.
- Пытаюсь повернуть лодку… остановиться… сделать хоть что-то! – с отчаяньем вскричала я, подумывая прыгнуть ли за борт. Только вот старичка оставлять было неловко – все-таки друг Хондра, Рафааля в детстве по мирам возил. – Мы же разобьемся!
Зоркая неотвратимо летела вперед, точно пожираемая черной дырой звезда, и не было никакой возможности остановить или хотя бы замедлить ее самоубийственный бег. У меня заледенели кончики пальцев, а сердце бухало так, что его удары перекрывали рев падающей воды. Между тем Харон невозмутимо сидел, точно находился не в идущей навстречу погибели лодке, а на летней веранде с чашкой чая в руке. Я вспомнила о своей способности путешествовать сквозь миры и изо всех сил пожелала очутиться где угодно, хоть в собственном скучном безопасном мире, лишь бы подальше от безумия бурлящей воды, обрывающейся в никуда.
Мои желания услышаны не были. Зоркая подошла к краю обрыва, тычась носом в искрящееся ослепительное небо. Время замедлилось. Точно в страшном сне лодка перевалилась через край водной глади и ринулась вниз. На мгновение окружающий мир скрылся из глаз. Мы летели внутри облака водяных брызг, абсолютно слепые, точно на каком-то безумном аттракционе. Я закричала – не то от ужаса, не от неуместного леденящего душу восторга, который бывает, когда осознаешь, что гибель неизбежна и оттого острее радуешься последним оставшимся мгновениям. А затем Зоркая плюхнулась на воду. С секундным опозданием опали и брызги, и снова вспыхнуло солнце, но уже в совершенно другом, затянутым тучами мутно-сером небе.