Лишний раз менять форму не хотелось. Однажды я экспериментировал с шерстью, а после зверски чесался, когда она принялась вылезать клочьями. Пока я раздумывал, человек выхватил из крепления на поясе некий предмет, похожий на выдолбленную палку, от которой пахло маслом и железом, наставил его на меня.
- Чей-то ты тут вынюхиваешь? – недружелюбно осведомился он.
Я подумал, что поторопился с выводом, будто люди не умеют менять форму. Горло этого человека явно было позаимствовано от птицы – такой черной, клювастой, что лишена способности видеть грани и оттого частенько перелетает из мира в мир.
- От тебя пахнет дымом, - сообщил я ему, хотя, наверняка, он и сам это знал. Незнакомец не понял моих слов, да я и не ждал этого – чтобы приладить горло к их каркающей речи мне потребуется время.
- Откуда ты? – повторил он, настойчивый в своей подозрительности.
Я наугад взмахнул рукой: мол, выбери направление сам, а я соглашусь. Хитрость не удалась. Человек нахмурился, ткнул меня своей железной палкой:
- Там ничего нет. Ты то ли врешь, то ли дурак. А, может, ты послан шпионить? – слова сопровождались прищуром. – Ну-ка давай, топай следом, в лагере разберемся.
С одной стороны, я мог выпить его жизнь прямо сейчас, также просто, как воду из родника. С другой - я был сыт, не устал и мне не требовалось подкреплять силы. Забрав жизнь этого человека, я оставлю приметный Гризельму след, а в том, что Первый советник станет меня выслеживать, я не сомневался. И если мне и на сей раз не удастся обвести его вокруг пальца, бородачом пожертвовать не жаль, пусть Гризельм лопает его, авось подавится шерстью. Да и разобраться с миром, куда я попал, было нужно, а бородач мог дать подсказки – не обязательно словами, довольно понаблюдать его повадки.
Аргументы за то, чтобы оставить незнакомцу жизнь, явно перевешивали. Я двинулся в задаваемом им направлении, изображая покорность. Шли мы долго: перебирались через завалы, миновали гигантские деревья, взбирались на каменистые насыпи, обрушающиеся прямо под ногами; шли по дну бурных потоков, что так и норовили утащить за собой.
Я старательно копировал бородача – так, через подражание, мне было гораздо легче притворяться человеком. От отирал пот со лба, и я выдавливал капельки влаги из пор; он тяжело дышал, и я менял ритм дыхания; он цедил брань сквозь зубы, и я ругался, не представляя, кого и за что кляну; он замахивался своим похожим на палку предметом, и я присматривал палку, собираясь ответить тем же – кто знает, возможно именно так здесь обставляют знакомство.
Прокружив до времени, когда солнце этого мира скрылось за торчащими из земли каменными гребнями, бородач, наконец, привел меня к жилью. Я уже бывал в людских поселениях, но это отличалось от всех, виденных мною прежде. Здесь отсутствовала столь любимая людьми внешняя стена, хижины были крохотными, в них можно было лишь лежать или сидеть на карачках, а за тканевыми перегородками угадывалось происходящее внутри, так что ни о каком уединении и речи быть не могло.
Бородач передал меня другим людям, таким же каркающим и шерстяным. Те долго выспрашивали, а убедившись, что я не понимаю расспросов, сунули мне железную миску с непонятным содержимым и указали на ближайшую хижину. Не успел я туда зайти, как вдруг по поселению разнесся пронзительный звук, и все устремились к его источнику. Побежал и я. Единственным способом прижиться в чужом мире было как можно тщательнее повторять за его обитателями. Мне следовало стать неотличимым от аборигенов, слиться с ними, чтобы сама Ма-Ть-Ма меня не признала, в противном случае побег был обречен на провал – все равно что хорониться в темных покоях дворца и разводить там костер вышиной до потолка.
Спешащие на зов люди собрались на поляне. Их было, верно, три или четыре десятка: бородатых, в темных пятнистых одеждах. Их согбенные спины напоминали хитиновые спинки жуков, их голоса вторили призывавшему. Тот стоял наособицу, задавая тон исполнению. Заунывные песнопения оказались столь заразительны, что я поймал себя на попытке подражать и раскачиваться в такт. Противиться не стал, тем более так делали все остальные.