Я мало что понял из его бессвязной восторженной речи, но поскольку Вазгир ожидал моей реакции, сказал первое пришедшее на ум:
- Истинным – это каким? Я, может, тоже не откажусь, от этих четырех баб, из которых молочные реки текут. Хоть посмотрю, что они такое.
- Ну, если ты убиваешь неверных, если ты готов умереть ради Аллаха. Избранные – авангард бойцов веры. Они и за других просить могут. Ты это, ежели баб хочешь, я как попаду в рай, непременно за тебя замолвлю словечко.
- А Хасан неверный?
- Что ты, он лучший. На хорошем счету у инструкторов. Хотя теперь уже не лучший, после того, как мы задали ему трепку. Теперь, может, я раньше послужу Аллаху.
Новая жизнь
Дверь в квартиру была не заперта - я толкнула, и она отворилась, пропуская в пропахшее вареной капустой, сигаретным дымом и старыми вещами нутро. Миновав темный захламленный коридор, я вошла в нашу с мамой комнату. Прежде я считала наше жилище обычным, думала, все так живут, но теперь перед моими глазами стоял дом Рафааля. Убогая реальность собственного бытия накрыла с головой: исписанные маркером обои, обшарпанная мебель, старинный прабабушкин шкаф с вечным беспорядком на полках; книги с оторванными корешками и журналы за несколько лет; одежда на полу, на подоконнике, на единственном стуле и столе; серый, в выбоинах паркет и окно с видом на автостраду - окно, в которое я никогда больше не смогу смотреть.
Я дернула тяжелую штору, желая скрыть с глаз эту проклятую высоту, отнявшую у меня маму. Штору заклинило, я дернула сильнее. Посыпались петли. Повиснув на оставшихся, штора сдвинулась с места. Комната погрузилась в полумрак, запахло пылью. Больше ничего я придумать не смогла. Идти к бабушке с дедушкой не хотелось. Я винила их в маминой смерти: ведь если бы бабушка не закатила тот скандал, ничего бы не случилось - мама легла бы в постель, заснула и наутро забыла обо всем. Бабушка пришла сама. Стуча костылями, стала в проеме, грузно оперлась о дверной косяк.
- Явилась не запылилась. У тебя бабушка больная, а ты шляешься невесть где. Знаешь ведь, что у меня болит нога, я выйти не могу, а дома ни сигарет, ни лекарств.
Я смотрела на нее исподлобья, ни говоря ни слова. Раньше я питала к ней уважение, обусловленное родственными чувствами и прививаемым детям постулатом о почтении к старости. Теперь все постулаты казались мне пустыми. Передо мной стояла седая ведьма и требовала, требовала, требовала. Она не спросила, где я пропадала, все ли у меня в порядке, не предложила выплакаться у нее на груди. Да у нее самой в глазах не было ни слезинки, а ведь мама была ее дочерью!
- Да перед кем я тут распинаюсь, тебе же на нас с дедом плевать! Ты только о себе думаешь. Ты такая же, как твоя мать-ехидна, яблочко от яблоньки. Ну ничего, мы соцопеке сразу сказали, что дочь алкоголички нам не нужна, пусть отдают тебя отцу или в приют.
«Пусть отдают» - отстраненно подумала я. Едва ли в приюте или у незнакомого мне отца будет хуже, чем с этими людьми, по чистому недоразумению считающимися моими близкими. То же я повторила и в суде, навсегда вычеркнув бабушку с дедушкой из жизни. Они, кстати, в суд не явились, ведь у бабушки была больная нога, а деду было на все наплевать. Меня отдали отцу. Первое время его развлекало свалившееся отцовство: он выкладывал наши снимки в социальных сетях с гордой припиской «моя доча», отдавал мне свои старые телефоны, когда покупал себе новые. Я не скажу, чтобы он не любил меня, - любил. Насколько умел. Правда, умел он не очень.
Игра в отцовство быстро ему прискучила. О нет, он не бил меня, не ругал, не напивался в хлам и вообще не делал тех ужасных вещей, о которых пишут в криминальной хронике. Я была сыта, если можно считать едой чередующиеся сосиски и пельмени – обычный стол холостяка, и одета (папа как-то упускал из виду, что пришедшая в негодность куртка-спецовка и рубашка необъятного размера не совсем подходящая одежда для девочки), в редкие дни зарплаты он водил меня в кино, разумеется, на боевики с обилием выстрелов и крови. Но чаще всего отец обращал на меня внимания не больше, чем на приблудную кошку.