Его чередующиеся подруги первое время старались сдружиться со мной, но поняв, что моя симпатия не гарантирует им папиного внимания, быстро оставляли попытки. Они с отцом запирались в единственной комнате, откуда доносился их смех или стоны, порой выходили голыми попить воды или покурить. Так я узнала об отношениях между мужчиной и женщиной, и, надо сказать, увиденное не вызывало во мне желания опробовать эти отношения на собственном опыте. Выпивка также не вызывала во мне интереса, я помнила, во что «зелье» превратило маму. От сигаретного дыма меня мутило. Именно поэтому, а не оттого, что кто-то прививал мне высокую мораль, я была вполне благополучным подростком. Мои школьные успехи папа не считал нужным контролировать, ему было довольно того, что его не вызывают к директору. Еще меньше папу интересовала изостудия, он не отличил бы «Черный квадрат» от «Утра в сосновом лесу».
Я была предоставлена самой себе, и меня это вполне устраивало. Путешествовать по мирам оказалось не так просто, как можно было вообразить из речей Хондра - у отца Рафааля выходило, будто стоит мне лишь захотеть, и я очутюсь, где угодно. У Харона выходило чуть посложнее: добавлялись водные пути и стыки миров, и еще нежелательно было переть напролом. У меня же не выходило никак.
Чего только я не выдумывала: шагала по улицам с закрытыми глазами, натыкаясь на прохожих, ступала в лужицу падающего из окна лунного света, искала прорехи в зеркальных отражениях и одинокие камни на перекрестках. Днем и ночью я думала о путешествиях по мирам. Я даже готова была вновь искупаться в водопаде, если это было необходимым условием. Но – увы! Реальность оставалась на месте, а я – запертой внутри нее. Если б не принесенные из Калмакейнена вещи, я бы уверила себя, что мое путешествие было попыткой сбежать в мир иллюзий и грез; если б не ракушки, камушки и прочие предметы из снов, я бы отчаялась. Но благодаря этим вещам, я знала, что привидевшееся мне имеет материальное воплощение, а значит, не менее реально, чем эта доступная мне реальность.
Куртку Рафааля я носила не снимая. Ее огромность меня не смущала, я привыкла к вещами «навырост». А еще был подарок. Впервые вытащив его из свертка, я не поняла, что это. Больше всего подарок Рафааля был похож на кубик Рубика. Он состоял из секций, разбитых, в свою очередь, на квадратики-доли. Квадратики в верхней секции изображали погодные и астрономические явления: закат, радугу, грозу, метеоры, одно, а то и несколько солнц или лун. Отдельной секцией шли изображения зверей и птиц, затем - гор и морей, лесов, пустынь, городов. Случайно я обнаружила, что если подержать подольше палец на квадратике с изображением, то от тепла оно начнет изменяться, да не случайным образом, а откликаясь на мои мысли. Я научилась вызывать изображения высоток и замков, домов, похожих на деревенские избы, и домов, не похожих вообще ни на что. То же оказалось и с другими квадратиками: горы превращались то в округлые холмы, то в заостренные пики, моря становились реками или озерами. Каков должен был быть итог этого ребуса, я не представляла.
Я выстраивала на кубике разные комбинации: лес на рассвете или падающие над морем звезды, а после срисовывала получившиеся картинки. В такие моменты я воображала, что кубик, подобно снимкам в моем телефоне, отворяет окна в другие миры, и тогда мне слышались крики птиц, мерещились переливы росы на траве и запах ультрафиолета. Но отчего-то мне казалось, что суть подарка вовсе не в рисовании, ведь не случайно же Рафааль мне этот его подарил. Стремясь разгадать эту загадку, я все смыкала и размыкала секции, пробуя различные комбинации.
Пока однажды не случилась гроза. Она ничем не отличалась от прочих, кроме одного: я точно помнила, что под влиянием какой-то минутной прихоти собрала на кубике затянутое тучами небо, когда ничего еще не предвещало непогоды. Все переменилось разом: налетел ветер, взметнул вездесущую пыль, подхватил жухлую листву, размешал ее с бумажками, целлофановыми пакетами. В этой внезапности было что-то мистическое, словно грозу вызвало сочетание секций моего кубика.