Когда портрет был закончен, alter Диана отступила назад, окидывая его взглядом. Теперь я видела разницу в чертах и в цветах: излишняя желтизна волос, чрезмерная глубина прищура, яркий блик на лбу. Сходство все еще потрясало, но ее Рафаэль уже не был моим Рафаалем. Девушка выхватила из этюдника нож, который обычно использовала для заточки карандашей и, зажав в кулаке, ударила им по портрету, разрывая холст в клочья.
- Мерзость, мерзость, мерзость! - в ожесточенном исступлении повторяла она, продолжая наносить порезы нарисованному парню.
Мне было не по себе видеть, как остро заточенное лезвие кромсает черты двойника Рафааля, но я понимала alter Диану. Когда от портрета остались лишь клочья, она лихорадочно, точно в бреду, полоснула себя по запястью: раз, другой, третий – с той же силой и яростью, с какой крушила портрет. Кровь брызнула на заляпанный красками и засыпанный битым стеклом паркет. Alter Диана выставила запястье вперед, съехала по стене вниз и продолжила кромсать свою плоть, точно та была продолжением холста, точно так она хотела вырезать из себя память о Рафаэле. Я поморщилась, примеряя ее боль на себя.
- Отец бросил, Раф бросил. Не хочу жить, не хочу быть никому не нужной… - слышала я ее шепот, а кровь текла все сильнее: темная, горькая.
Мой двойник сидела, прикрыв глаза, и я не сразу поняла, что она потеряла сознание, а лишь когда она принялась оседать еще ниже, прямо в натекшую лужу, и осев, завалилась набок. Кровь овным слоем покрывала грязный пол, точно в фильмах ужасов. Под разводами краски лицо alter Дианы побелело до прозрачности.
Я выбралась из своего укрытия, подступила к ней. «Надо что-то сделать, не то она умрет от потери крови», - билось в моей голове, но я стояла над девушкой, не двигаясь с места, точно она была мной, а вместо меня думал чужак, изворотливый и рациональный. Ноги приросли к полу, тело одеревенело. Зато мысли – мысли сменяли друг друга, как картинки в раскрученном праксиноскопе[1].
«Если она умрет, я смогу занять ее место. Мне впору ее одежда, я умею рисовать, как она, а то и лучше, знаю пароль от ее смартфона, да у нас даже отпечатки пальцев совпадают! Мы словно близнецы, никто не обнаружит подмены. Это не будет убийством, ведь уйти из жизни она решила сама. В других реальностях сотни других Диан, от смерти одной из них мирогранье не обеднеет. Разве я не заслужила счастья? Семьи, заботы, тепла? Я буду любима, и мама будет рядом. А тело можно спрятать в другом мире. Для мамы я буду куда лучшей дочерью: я бы ни за что не вскрыла себе вены, зная, как это ранит ее, а alter Диана жалеет только себя».
- Так легко пренебречь человеком, зная, что в каком-то из миров непременно найдется его замена, - раздалось позади, - только это знание ложно. Каждый человек – целый мир.
Вздрогнув, я обернулась. У входа, заслоняя собой проем, высился Хондр. Как он сюда попал? Хотя, если я прошла сквозь грани миров, точно также мог пройти и он. Или это здешний двойник отца Рафааля?
На меня вдруг нахлынуло чувство зыбкости бытия. Ткань мироздания вдруг сделалась рыхлой, прозрачной. Что было, а что не было настоящим? Что принадлежало этому миру, а что - привнесено извне?
- Хондр? – спросила я неуверенно.
- Самоубийство - самая страшная из ошибок.
Я смотрела на Хондра снизу вверх. Я всегда смотрела на него снизу вверх, и обычно это не тяготило ничуть, но теперь на меня точно надвигалась готовая вот-вот обрушиться гора. Он не кричал, не размахивал руками, не менялся в лице, в нем не было признаков агрессии, но тяжелое, давящее ожидание готовой вот-вот разразиться грозы повисло в воздухе.
- Помнишь, ты рассказывала про здания, где нарочно ставили неровные колоны, чтобы вся постройка в целом выглядела прямой? Ты столкнулась с искажением: мир вывернулся под твои желания и откатом ударил по остальным, чтобы выровнять образовавшийся дисбаланс. Ты ведь хотела занять место этой девушки, вот мир тебе его и преподнес. Не появись ты здесь, вероятности сопряглись бы иначе.