«Это же шедевр, Вареньевна! Мы из этого конфетку сделаем, разойдутся как горячие пирожки!»
«Конфетку? Пирожки?»
«Снес яичко – покудахчи».
«Еще и яичко?! Паша, я не успеваю за твоими идиомами! Ты забыл позавтракать?»
«Ты можешь быть серьезной, Вареньевна? Я ни о каких не об идиотах говорю, а о важных вещах, между прочим. Не будешь себя рекламировать, откуда о тебе узнают? С таким талантищем я давно бы превратил тебя в звезду!»
«Отчего ж не превращаешь?» - спросила я тогда не потому, что мне было интересно, а затем, чтобы он отвязался. Обескуражить Пашку не получилось.
«Так деньги нужны. Вот сколько ты готова вложить в раскрутку? Ну ладно я, я по-дружески возьму, но нужна реклама будущей книги у известных блогеров, привлечение целевой аудитории, нужно вести инстаграмм, давать интервью. У тебя такой потенциал! Но о нем никто не знает, а наша задача сделать так, чтобы узнали все. Вот давай: полтинник в месяц - и через три месяца твое имя у всех на устах. Да, кстати, имя требуется другое».
«Чем мое-то не подходит?»
«Должно быть более яркое, редкое, единичное».
«Как твое?» - не удержалась я от подколки.
Пашка осклабился:
«Мое вообще эксклюзив. Дема, вот. Сокращенно от Демиурга: «Создательница миров, подательница даров, из наваждений и слов сплетающая покров».
«В тебе поэт умер, Пашка».
Поглощенной своей идеей он не расслышал иронии.
«Уговор?» - спросил, шало блестя глазами.
«Я что же, по-твоему, все свои кровно заработанные должна буду отдавать за раскрутку кошмаров? Многовато чести им будет!»
«Да ты теряешь целый мир!»
«На что мне этот мир, когда я вижу сотни, тысячи миров?»
Меня он тогда не уговорил, зато тайком уговорил Васнецова. Сверстанная из моих набросков «Антология кошмаров» была издана и передана в магазины. Тираж разошелся удивительно быстро, книга приобрела широкую известность в узких кругах. «Пугающе! Завораживающе! Неподражаемо!» – отзывались критики, получившие от Пашки щедрый гонорар.
И вот теперь книга лежала передо мной. Более сотни страниц формата формата A3, снабженное моей фотографией и выдуманным Пашкой пафосным четверостишием. Помимо меня на обложке книги красовался монстр в виде дверной ручки. Только вместо ручки из накладки торчала белая трехпалая стопа, а сквозь черноту скважины глядело длинное узкое лицо, остротой могущее поспорить с полумесяцем. Этот монстр получился особенно правдоподобным, втайне я им даже гордилась.
Любопытно, откуда о книге узнали визитеры Васнецова?
- Писала? – спросил Неупокоев, переместившись на стуле. Его глухой обрывистый голос походил на тяфканье.
Васнецов пояснил:
- Художники не говорят «рисовать», они говорят «писать».
Визитеры вызывали у меня безотчетную неприязнь: их постоянные переглядывания, ерзанье мужчины, его фамилия, более присталая какому-нибудь вампиру, эта лапа-ключница, прямо созданная для того, чтобы сжиматься на горле, пальцы Королевой, точно окунутые в кровь, ее надменный взгляд, манера держаться свысока. Чем дольше я смотрела на них, тем сильнее разрасталось внутри чувство их неуместности в кабинете Васнецова – обычном таком кабинете, со светлой дешевой мебелью, с выкрашенными светлой красной стенами, с низким, выложенными хлипкими пластиковыми плитами потолком, с гудящими люминесцентными лампами. О, эти посетители были совершенно из другой истории.
Когда-то в школе учительница отняла у меня картинки, которые я рассматривала на уроке. Это были вырезки из журналов, мои еще робкие попытки рисования, мамины рисунки, открытки, я собирала их годами. Учительница убрала мои картинки в стол и всякий раз, стоило ей открыть ящик, меня охватывало чувство неуместности от сочетания вещей, прочно связанных со мной, и прочего хлама, наполнявшего учительский ящик.
На миг мной вдруг овладело чувство déjà vu: точно я где-то уже видела Королеву и Неупокоева или кого-то очень на них похожих в ином месте и в ином времени. Но узнавание быстро схлынуло, оставив после себя зуд неудовлетворенного любопытства. Что же с ними не так? Или это игра растревоженной необычностью визитеров фантазии?