- Не беспокойся, рай тебе обеспечен. Будь готов, я скоро тебя найду.
Целый день я бесцельно слонялся по лагерю, ожидая, когда Мехмет позовет меня. Я опасался, как бы он не передумал, исправно ходил молиться и вообще старательно изображал из себя истинного правоверного - идея с собственной смертью нравилась мне все больше и больше. А затем мое внимание привлек шум. А где шум – там и толпа, люди любят сбиваться в стаи и это еще один довод в пользу того, что они лишь звери, вставшие на задние лапы. Интересно, что сплотило их на сей раз?
Я двинулся на шум. По заведенному в лагере обычаю местные кого-то били. Действовали они слаженно: одни пинали, отходили, уступая место другими, те тоже отходили, наставляли на происходящее своих одноглазых зверьков. От ставших уже привычными драк виденное мною отличалось лишь тем, что избиваемый не сопротивлялся. Руки и ноги его были связаны ремнями, он безуспешно пытался закрыть лицо запястьями.
Я знал, что люди убивали себе подобных и знал, что в драке они доказывали собственное превосходство, и еще знал, что здесь, в лагере, так они выясняли, достоин ли новичок стать одним из них. Мне казалось, я знаю о людях все. Они отличались от подданных Ма-Ть-Мы, и тем завораживали. Они чувствовали боль и, возможно, именно поэтому старались не причинять ее без необходимости, так мне казалось. Но теперь на моих глазах аборигены избивали человека – такого же, как они сами. Их было много, он один. Они были свободны – он связан. Некоторые размахивали подобранными с земли палками или камнями, другие выкрикивали оскорбления.
Когда люди приносили жертвы своим вымышленным богам, они убивали за идею. Еще они убивали, чтобы выжить, или ради пропитания, или ради того, чтобы отнять нечто, принадлежащее другому, и всегда их можно было понять. Даже действия подданных Ма-Ть-Мы, убивавших чтобы продлить собственное существование, были ясны, даже смерть Хасана – ведь нет ничего хуже сильного, сделавшегося слабаком.
Но что делали они сейчас? С таким ритуалом я еще не сталкивался. Что-то в происходящем казалось неправильным, скребло изнутри грудной клетки, точно там был заточен маленькой зверек. Я не понимал, как поступить, и оттого замер в растерянности. Каково мое место в этом странном действе? Должен ли я остановить аборигенов или наоборот подбодрить, как делали это стоявшие среди толпы инструктора? Следует ли мне присоединиться к избиению или напротив освободить связанного? В попытке разобраться, я толкнул аборигена, стоявшего ко мне всех ближе. Это был дружок Хасана Габбас. Он мгновенно оскалился:
- Эй, осторожнее, не видишь, я снимаю!
- За что его бьют?
- Это неверный. Пришел к нам, прикидывался солдатом Аллаха, творил намаз, садился с нами за стол, а сам оказался крысой, шпионом! Он пропустил вперед себя женщину! Ни один правоверный так не поступит! Убьем его, выложим в сеть, чтоб другим шпионам неповадано было соваться.
Моя мать была женщиной – не та, которая Ма-Ть-Ма, порождение и прародительница Хаоса, - ее я за мать не считал, а другая, которую загрыз Гризельм. В Интерре женщина была лишь формой, условностью, модой, такой же как тентакли и педункли. Встречались женщины и в людском лагере. Они ничуть не походили ни на Ма-Ть-Му, ни на ту, что я называл матерью: с ног до головы укутанные в темную ткань, опускавшие глаза, молчаливые, невзрачные. Я сторонился их, потому что не знал, как с ними себя вести. Но я понимал, что если спрошу: а что странного в том, чтобы пропустить вперед женщину, тут же окажусь на месте избиваемого.
А тот дергался все реже и реже, пока, наконец, не замер бесформенной грудой окровавленного тряпья, грязи, изогнутых под неимоверными углами конечностей. Искра жизни в нем угасала. Нечто знакомое чудилось мне в человеке, хотя я никак не мог уловить это сходство: лицо посинело после побоев, глаза заплыли, борода слиплась от крови. Разве что руки – крепкие, с развитой мускулатурой…
- Смерть неверным! – выкрикнул кто-то из толпы и прочие поддержали его. – Смерть! Смерть! Смерть! Слава Аллаху!
- Отволоките эту падаль подальше от лагеря и прикопайте, - велел Мехмет. Он был вместе с толпой, следя за тем, чтобы никто не выпадал из общей слаженности.
Я, наконец, решил, что сделать. Тем более, я узнал избиваемого – это был Лик, тот самый, который вытащил меня из воды, привел нас с Вазгиром обратно в лагерь и волок на горбу Хасана во имя некой абстрактной человечности. Много она ему помогла! Ведь выживает не самый человечный, и даже не сильнейший, как принято считать у людей. Подлость – вот универсальный ресурс, наряду с властью обеспечивающий доступ ко всему остальному. Что в Интерре, что в мирах - выживает подлейший.