Мои зрительные упражнения привлекли внимание Мира.
- Что ты все высматриваешь, Ди?
- Там сова! – возбужденно сказала я. – На рогах сидит!
Мир всмотрелся в простенок, мотнул головой.
- Не вижу ничего.
- А ты сощурься!
- Все равно нет. Разводы на древесине и только. Ну да, отдаленно напоминают птицу.
- Так там и есть птица! – воскликнула я, дивясь его невнимательности.
- Никого там нет. У тебя, как у всех художников, богатая фантазия.
- Сам ты моя фантазия!
Мир ухмыльнулся, тряхнул светлой челкой:
- Не исключено.
- Исключено… Но-но… Фантазия не ты.. не ты, не ты, - вмешался Карел.
Откуда ему было знать о моих фантазиях? Он умеет читать мысли? Или их прочла бабочка, пока ползла по моему позвоночнику, точно по дороге? А после неведомым образом передала хозяину? И это его вкрадчивое, шепчущее: «Ты ей понравилась. У тебя сладкие мечты. Я смогу их продать подороже».
Мститлен тоже заинтересовался, подошел.
- Где сова?
Я показала.
- Ух ты, это ж птица-домовой! Так вот отчего здесь неяви нет: птица-домовой всех переловила, заботушка наша. Гостинцу бы ей оставить[4]!
- У меня хлеб остался, - предложила я неуверенно.
Путешествия по мирам научили меня осторожности. Травяная утка хлеб не жаловала, а угощение пушистых зверьков, называвшихся синдами, вообще вышло мне боком.
Мститлен оживился:
- Так что ты молчала? Доставай!
Я вынула из кармана половину бутерброда, от которого отказалась травяная утка. Миститлен раскрошил хлеб возле печи, сказал, глядя в простенок, откуда таращилась желтыми плошками глаз сова.
- Не побрезгуй угощением, хозяйка!
Обсудив предстоящий день, мужчины принялись располагаться на ночлег. Меня устроили на сундуке близ печи, бросив поверх принесенную из машины ветошь. Остальные быстро уснули, а я, выспавшись за время поездки, все вертелась с боку на бок. Время растянулось, сделавшись прозрачным и вязким, словно сахарные нити. Трещали уголья в печи, за окном пересмеивались хихиморы, курлыкала птица домовой, старый дом скрипел и шуршал. Совсем близко захлопали крылья, когти заскребли по древесине, кто-то невесомо коснулся моей головы. Птица-домовой вьет гнезда из волос – подумалось то ли сквозь сон, то ли уже во сне. Но если сова и выдернула прядку из моей прически, то сделала это совершенно незаметно.
Проснулась я с перепутанной копной, которую проще было обрезать, чем привести в порядок. По часам этого мира, наверное, было четыре утра. Солнце еще не встало. Над самой кромкой леса на светлеющем небе горела звезда – не привычно круглая, а в форме крохотного полумесяца. Туман потихоньку уползал, стихли и смешки. Все были уже на ногах. Мститлен переливал что-то из кувшина в осколок не то чашки, не то блюдца. Осколок он пристроил на полу близ печи, а кувшин водрузил на стол.
- Березового сока нацедил, угощайтесь!
Я пила первой. Сок был свежим до ломоты в зубах и густым от холода.
Выйдя из избушки, мы разделились: Хладоград с Миром и Карелом сели в машину, а мы направились к темнеющему за околицей лесу.
- Хорошо, что Кобальтовый уехал, - сказал Мститлен, провожая взглядом автомобиль. - Не доверяю я торгашам, они навроде политиков: себе на уме. Его бы погнать, да в качестве полевого агента Карел неоценим: что угодно из снов выдернет. Он там как дома, министерским до него далеко, даже Хладограду, а уж наш друг ходить по снам насобачился будь здоров.
- Карел зеленый? – задала я вопрос, который не давал мне покоя.
- Бери выше, он из тех, которые между граней шныряют, оборотец. Когда Министерство закрылось, Кобальтовый застрял в нашем мире. Или врет, что застрял.
В лесу пахло весной. Капель звенела по веткам, ей вторили звонкие птичьи перепевы. Кора на деревьях напиталась влагой, потемнела, подернулась патиной мха. Оттепель обнажила потаенные звериные стежки: то тут, то там попадались отпечатки следов неведомых существ. Сквозь иглы и листовой опад пробивались пушистые шарики мать-и-мачехи или Алькор-и-Мицар, как сказал бы Рафааль, рядом покрытые мягким пушком покачивались стебельки сон-травы, проступали мятые вельветовые шапочки строчков и сморчков.