И полиции, и тому же государству какая разница? Я ни разу не встречала у них ни одного филателиста…
— Пожалуй, так и сделаю, — вслух произнесла я. — Так и быть, вытерплю кошмарную вроцлавскую автостраду, машина разлетится на куски, ну и пусть! Легче раздолбить машину, чем потерять этот холерный блочек…
— Ничего не понимаю! — забеспокоилась Гражинка. — Я знала, так просто ты не согласишься, тебе поставить лишнюю запятую труднее, чем поле вспахать, но не до такой же степени! И при чем здесь вроцлавская автострада?
Теперь я не поняла, зачем мне поле пахать.
— Ты о чем?
— О запятой, конечно.
— Плевать мне на запятую. Нет, не согласна, она разбивает фразу.
— Но ведь так и нужно.
— Завтра утром еду в Болеславец, решено.
Хотя не мешает взглянуть на карту, может, отыщется какая-нибудь просёлочная дорога, чтобы избежать этой холерной автострады. А ещё хвастаются: автострада европейского уровня! Колдобина на колдобине.
— Зачем тебе это?
— Как зачем? Мясо с костей отваливается.
— Да нет, зачем тебе вообще сдался этот Болеславец? Про автостраду можешь мне не рассказывать. Кстати, её как раз ремонтируют.
— Да её уже пятнадцать лет ремонтируют!
Или больше. Ремонт совпал с наступлением свободы в нашем благословенном краю. И я подозреваю, что воеводой здесь сидит или неслыханный хапуга, или безмозглый кретин, или вообще ненавистник поляков, ведь во всей Польше не найдёшь таких ужасных дорог, как во вроцлавском воеводстве. Ухаб — и рытвина, ухаб — и опять яма, вся автострада только из них и состоит, а иная рытвина на целый метр потянет, просто удивительно, что человек проехал — и остался жив. Дорога там просто обязана быть усеяна сплошными трупами. Автострада европейского уровня! Такая компрометация. Да не автострада это вовсе, а железный гофрированный занавес в горизонтальной плоскости! Будь моя воля, уж я этого воеводу приговорила бы дважды вдень проезжать по этой прелести с начала и до конца. Причём на собственной машине и самому собственной персоной сидеть за рулём.
— Зачем ты хочешь туда ехать? — с подозрением поинтересовалась Гражинка.
Я рассказала ей о своём гениальном плане, и девушка не знала, что о нем думать. Больше её беспокоило, что за это мне грозит.
— Наверное, глины долго бы ломали головы, по какой статье тебя привлечь, — рассуждала она. — Конечно, если бы поймали на подлоге.
Это не кража, ведь ты подбрасываешь им то же самое взамен и за такие же деньги. Никакого вещественного доказательства твой блочек не представляет. Что же тебе вменят?
— Может, мошенничество? — предположила я. — Если удастся подтянуть под статью.
— Какое мошенничество? Злого умысла у тебя нет. Вот если бы на марке был чей-то отпечаток пальца…
— Не должно быть. Хеня был настоящий коллекционер и пальцами за марки не хватался, только пинцетиком. Ведь известно, марка или блок с отпечатками пальцев сильно теряет в цене. Марки вообще не интересовали полицию, это я сама заставила их спрятать мою марку надёжнее. Еду!
— Мне не хочется, чтобы ты ехала, — жалобно попросила Гражинка. — Я мечтала — засядем с тобой за работу, позабудем о преступлении…
Не могу я непрерывно думать о нем! Война с тобой из-за запятых — просто удовольствие по сравнению с этим кошмаром.
Призналась наконец. Я давно подозревала, что война с моей корректоршей из-за знаков препинания была для неё тяжким испытанием.
Гражинка ставила их по правилам пунктуации, а я — по-своему. Желающим — читателям и всяким там переводчикам — поясняла, что знаки препинания ставлю не по правилам, а по внутреннему ощущению. И не выношу точки с запятой, этот знак я никак не ощущаю. Гражинка имела полную возможность расставить знаки препинания по всем правилам уже в макете, но я знаю: ни одной запятой не поставила бы она без согласования со мной. В этом отношении девушка заслуживала полного доверия.
Я очень расстроилась, поскольку огорчила Гражинку, и ещё не придумала, как поступить, когда в замке входной двери заскрежетал ключ.