Это может быть таким же жульничеством. Я мог убить соц.работницу и затем отправить книгу самому себе. Отмыть её, так сказать. Я мог отправить её себе, а теперь изображать из себя невинность, сидя здесь, обложившись египетскими хлопчатобумажными подушками, злорадствуя по поводу убийства и поедая завтрак до полудня.
Идея об отмывании чего-то вызывает у меня тоску по родине и напоминает о звуках одежды с молниями, крутящейся в стиральной машине.
Здесь, в моём гостиничном люксе, не придется очень уж долго искать мотив. В записях соц.работницы были все записи о том, как она лечила меня, меня эксгибициониста, меня педофила, меня магазинного вора.
Агент спрашивает, знаю ли я, что такое допрос в ФБР?
Он спрашивает, действительно ли я думаю, что полицейские настолько глупы?
«Предположим, что ты не убийца, — говорит агент. — Ты знаешь, кто послал эту книгу? Кто мог попытаться свалить на тебя этот грех?»
Может быть. Возможно, да, я знаю.
У агента мысль, что это кто-то из враждебной религии — католический, баптистский, даосистский, иудейский, англиканский ревнивый конкурент.
Это мой брат, говорю я ему. У меня есть старший брат, который может быть ещё жив, и легко представить себе Адама Брэнсона, убивающего уцелевших так, чтобы полиция подумала, что произошло самоубийство. Соц.работница делала за меня мою работу. Легко представить себе, что, попав в западню, она захотела убить меня. Бутылка со смесью аммиака и хлорной извести ждала меня под раковиной, чтобы я открутил крышечку и упал мертвым от запаха.
Книга выпадает из руки агента и, раскрывшись, приземляется на ковер. Другую руку агент запускает в свои волосы. «Матерь Божья,» — говорит он. Он говорит: «Лучше бы ты не рассказывал мне, что твой брат всё ещё жив».
Может быть, говорю я. Возможно, может быть, да, это было. Я видел его в автобусе один раз. Это случилось примерно за две недели до смерти соц.работницы.
Агент сверлит глазами меня, сидящего на кровати и покрытого крошками от тостов. Он говорит: «Нет, этого не было. Ты никогда никого не видел».
Его зовут Адам Брэнсон.
Агент трясёт головой: «Нет, это не так».
Адам звонил мне домой и угрожал убить меня.
Агент говорит: «Никто не угрожал тебя убить».
Нет, он это сделал. Адам Брэнсон колесит по стране, убивает уцелевших, чтобы отправить нас всех в Рай, или чтобы показать миру Правоверческое единение, или чтобы отомстить тем, кто донёс о трудовом миссионерском движении, я не знаю.
Агент спрашивает: «Ты понимаешь фразу отрицательная реакция общественности?»
Агент спрашивает: «Ты знаешь, чего будет стоить твоя карьера, если люди узнают, что ты не единственный уцелевший легендарного дьявольского Правоверческого Культа Смерти?»
Агент спрашивает: «Что если твоего брата арестуют, и он расскажет правду о культе? Он подорвёт всё, что команда авторов говорила миру о твоём жизненном пути».
Агент спрашивает: «И что потом?»
Я не знаю.
«Потом ты ничто,» — говорит он.
«Потом ты всего лишь очередной известный лжец,» — говорит он.
«Весь мир будет тебя ненавидеть,» — говорит он.
Он кричит: «Ты знаешь, к каким срокам заключения приговаривают за массовое надувательство? За искажение? За ложную рекламу? За клевету?»
Он подходит вполтную, чтобы прошептать: «Должен ли я тебе говорить, что в сравнении с тюрьмой Содом и Гоморра будут напоминать Миннеаполис или собор Святого Павла?»
Он скажет мне, что я знаю, говорит агент. Он поднимает ДСП с пола и заворачивает его в сегодняшнюю газету. Он говорит, что у меня нет брата. Он говорит, что я никогда не видел ДСП. Я никогда не видел моего брата. Я сожалею о смерти соц.работницы. Я скорблю по всей моей мертвой семье. Я глубоко любил соц.работницу. Я ей навеки признателен за помощь и руководство, и я каждую минуту молюсь о том, чтобы моя умершая семья не горела в Аду. Он говорит, что я обижен на полицию, атакующую меня, потому что она слишком ленива и не хочет найти настоящего убийцу соц.работницы. Он говорит, что я просто хочу забыть обо всех этих трагических грустных смертельных вещах. Он говорит, что я просто хочу продолжать жить.
Он говорит, что я доверяю моему замечательному агенту и очень дорожу его каждодневным руководством. Он говорит мне, что я глубоко признателен.
Прямо перед тем, как вошла горничная, чтобы убраться в комнате, агент говорит, что он отправит ДСП прямиком в машину для уничтожения бумаг.
Он говорит: «Теперь подними зад с постели, ты, ленивый мешок говна, и помни всё, что я тебе сейчас сказал, потому что когда-нибудь, очень скоро, тебе придется говорить это полиции».
17
Из туалетных кабинок по обе стороны от меня доносятся стоны и дыхание. Секс или движения кишок, я не вижу разницы. В стенках кабинки по обе стороны от меня имеются дырки, но я не могу в них смотреть.
Пришла ли сюда Фертилити, я не знаю.
Если Фертилити здесь и сидит рядом со мной, храня молчание, пока мы не останемся одни, я попрошу ее о самом большом чуде.
Рядом с дыркой справа от меня написано: Я сидел здесь, ждал упорно, хотел срать, но только пёрнул.
Рядом с этим написано: История моей жизни.
Рядом с дыркой слева от меня написано: Дрочи упорнее.
Рядом с этим написано: Поцелуй меня в зад.
Рядом с этим написано: С удовольствием.
Это в аэропорте Нового Орлеана, самом близком к СуперСтадиону аэропорте, где завтра состоится матч СуперКубка, где в перерыве я поженюсь.
А время уходит.
Снаружи в коридоре моя свита и моя новая невеста ждут меня больше двух часов, а я сижу здесь, потому что мои внутренности готовы вывалиться через задницу. Мои брюки спущены до уровня лодыжек. Бумажная подкладка для туалетного сидения поднимает уровень воды в унитазе, чтобы увлажнить мою голую кожу. Я чувствую густой запах человеческих дел с каждым вдохом.
Кабинка за кабинкой пустеют, но каждый раз, когда последний человек уходит, появляется другой.
На стене нацарапано: Ты знаешь, чем заканчиваются жизнь и порнофильмы. Единственная разница между ними в том, что жизнь начинается с оргазма.
Рядом с этим нацарапано: Все идёт к концу, который и есть самая волнующая часть.
Рядом с этим нацарапано: Какая тантрическая мысль.
Рядом с этим нацарапано: Здесь пахнет говном.
Последняя кабинка пустеет. Последний человек моет руки. Последние шаги к выходу.
В дырку слева я шепчу: Фертилити? Ты там?
В дырку справа я шепчу: Фертилити? Это ты?
Я всего лишь боюсь, что еще один человек зайдёт почитать газету и забудется при очередном захватываещем шести-этапном движении кишки.
Из дырки справа доносится: «Я ненавижу тебя за то, что ты назвал меня проституткой по телевидению».
Я шепчу в ответ: Прости. Я всего лишь читал текст, который мне давали.
«Я знаю это».
Я знаю, что она знает это.
Красный рот в дырке говорит: «Я звонила, зная, что ты предашь меня. Здесь свободой воли и не пахнет. Это то же самое, что у Иисуса с Иудой. Ты, в общем-то, всего лишь орудие в моих руках».
Спасибо, говорю я.
Шаги, кто-то входит в мужской туалет, и кто бы это ни был, он занимает кабинку слева от меня.
Я шепчу в дырку справа: Мы не можем говорить сейчас. Кто-то вошёл.
«Всё окей, — говорит красный рот. — Это всего лишь старший брат».
Старший брат?
Рот говорит: «Твой брат, Адам Брэнсон».
И в дырке слева показывается дуло пистолета".
И голос, мужской голос говорит: «Привет, маленький брат».
Пистолет, просунутый в дырку, вращается вслепую, показывая на мои ступни, показывая на мою грудь, мою голову, дверь кабинки, унитаз.
Рядом с дулом пистолета нацарапано: Отсоси его.
«Не дёргайся, — говорит Фертилити. — Он не собирается тебя убивать. Я это знаю».
«Я тебя не вижу, — говорит Адам, — но у меня шесть пуль, и одна из них должна найти тебя».