Эрна и сама не заметила, как уснула. Впрочем, заметить перехода от бодрствования к дремоте не удается, наверное, никому из живущих.
* * *
Четыре дюжины копыт грохотали по Хэмфордской тропе, и сплошной, густой гром, в котором было уже ни отдельного случайного лязга подковы о подвернувшийся камень не различить, ни всхрапа не разобрать, ни гиканья не расслышать, катился по лесу, точно исполинский чугунный шар, запущенный рукою великана, вздумавшего поиграть в кегли.
Погоню Бертран де Монсеррат затеял серьезную и основательную.
Шестерых всадников сопровождали запасные, или, как тогда принято было говорить, заводные лошади. Преследователи, по распоряжению барона, сменяли скакунов, едва лишь обремененные тяжестью наездников кони обнаруживали первые признаки усталости. Бертран обучился этому способу у азиатских кочевников и мог покрывать огромные расстояния в сроки, немыслимые для тогдашнего европейского кавалериста, ибо заводная лошадь рыцаря, как правило, несла на себе либо поклажу, либо оруженосца.
Гром катился по Хэмфордскому лесу, чьи четвероногие и пернатые обитатели уже вторую ночь сидели по норам и гнездам, берлогам и лежкам, дуплам и колодам, загнанные туда окутавшим чащобы ужасом.
Лес продолжал безмолвствовать, но гул и грохот копыт не давали Бертрану обратить хотя бы мимолетное внимание на столь необычайное и необъяснимое явление, а кипевшая в груди ярость заглушила бы любые вопросы, даже задай их сам себе полупомраченный рассудок де Монсеррата.
Шэгг, охотничий пес, потомок страшных молосских волкодавов, служивших Александру Великому бойцами, а римлянам, — которые, собственно, и доставили породу на Британские острова, — римлянам служившие палачами на цирковых аренах, где травили зверьми христиан, — Шэгг быстро и уверенно привел погоню к затерянной хижине. Преследователи миновали место побоища, где над лошадиными и людскими телами уже вовсю потрудились вороны. Изображать особое огорчение безвременной гибелью стряпчего Бертран посчитал излишним, а собака, немного пометавшись, возвратилась назад и ринулась по малоприметной боковой тропке, ведшей прямиком на прогалину.
Здесь начало твориться необъяснимое.
Ни увещевания отца Беофреда, ни собственный упадок сил, наступивший после столь неожиданной беседы с головою Торбьерна, по-прежнему торчавшей над зубцами парапета, — ни командир, ни воин, ни слуга, ни конюх не дерзали приблизиться и выдернуть на совесть установленную испанцем пику — не смогли отвратить баронских мыслей от немедленного мщения. Иветта сказала, что неволей рассталась со своими спутниками там, где несколькими часами раньше люди Родриго перебили королевский отряд. Резонно было предположить: испанец и баронесса во весь дух улепетывают к востоку, по соображениям простой скорости надлежало не задерживаясь торопиться дальше.
Однако странное, почти болезненное любопытство толкнуло Бертрана поглядеть на хижину, в которой нелюбимую, но сладостную жену его подвергли позору и насилию. Де Монсеррат не задавался вопросом: зачем? Он рявкнул не допускавший возражений приказ и пустил коня вослед Шэггу.
Выскочив на поляну, свирепый, неукротимый пес неожиданно обмяк, поджал хвост, заскулил и несомненно бросился бы вспять, не перехвати его ловчий Томас. Лошади вели себя так же странно: плясали, пятились, поводили головами, пронзительно и перепуганно ржали.
Выпрыгнув из седла, Бертран остервенело пнул норовившую прижаться к его ногам собаку, миновал троих зарубленных басков, ударом кованого сапога выбил дощатую дверь домика.
Два голых мертвеца валялись по обе стороны широкого, крытого медвежьей шкурой ложа. А на буром, косматом мехе поблескивало в тусклом свете, лившемся через узкое оконце, подаренное когда-то самим Бертраном ожерелье из дорогого скатного жемчуга.
Не сорванное нетерпеливой рукой, не брошенное впопыхах — аккуратно расправленное почти безукоризненным кольцом. Покинутое намеренно и сознательно.
Де Монсеррат вышел наружу мрачнее грозовой тучи.