Почти тут же я оказался на тропинке, которая тянулась в моем направлении. По утоптанной земле я понял, что ею довольно часто пользовались, а значит, придется двигаться с большой осторожностью. Тропинки часто и почти неуклонно ведут к людям, так что довольно скоро я увидел в отдалении дом, даже, наверное, три или четыре дома. С этого расстояния было сложно сказать.
Моя первая мысль была о водопроводном кране или хотя бы о колодце. Если придется, я вломлюсь в одно из этих примитивных строений и избавлюсь от его жителей, а потом смогу промыть раны и попить. Но по мере приближения я увидел, что эти четыре дома расположены очень близко друг к другу. Чтобы добраться до воды, вероятно, надо будет убить человек двадцать, но для меня это было слишком. Я решил двигаться дальше в надежде в скором времени наткнуться на реку или горный ручей.
Но нет. Солнце стояло высоко, воздух становился все жарче. Я продолжал идти еще в течение четырех или пяти часов, а галлюцинации становились только сильнее. Я хотел спросить у Майки, что нам делать. Но рот и горло не слушались меня, я едва мог двигать пересохшим языком, который теперь накрепко прилип к нёбу. Я боялся, что если попытаюсь им двинуть, то оторву вместе с кожей. Даже не могу описать эти чувства. Мне срочно нужна была вода.
Каждая кость в теле молила об отдыхе, но я знал, что если остановлюсь, то усну, а потом умру. Я должен был продолжать двигаться. Это звучит несколько странно, но та жажда, которая меня мучила и почти убивала, была также огромной силой, двигавшей меня вперед на всем этом длинном и отчаянном пути.
Помню, я подумал, что так высоко в горах воды нет, и решил идти обратно вниз, на холмы, где ручей может водопадом течь из скалы, как обычно и бывает в горах. Высоко надо мной на высоких пиках гор все еще лежал снег. Он же должен таять, Господи помилуй! И вся растаявшая вода должна куда-то деваться. Мне только оставалось ее найти.
Я спустился на уровень пониже и оказался в великолепном зеленом лесу. Он был настолько красивым, что я подумал, что это может быть мираж. Здесь рос мягкий папоротник, почву устилала высокая зеленая трава, тенистые вечнозеленые деревья тянулись к небу, аромат сочной и бурной горной поросли стоял повсюду. Боже правый, где-то здесь, внизу, должна быть вода.
Я часто делал паузы, усиленно прислушиваясь, чтобы уловить звук бегущего ручья. Но вокруг стояла тишина, звенящая, беспощадная тишина высокогорья, не нарушенная звуком машин, и не было загрязненного воздуха, а на окружающем пейзаже – ни одного поворота бетонной дороги. Здесь нет ни автомобилей, ни тракторов, ни телевидения, ни радио, ни даже электричества. Ничего. Только природа – такая, какой она была уже тысячи лет в этих землях ужасающей красоты и яростной ненависти.
Не поймите меня неправильно. Склоны все еще были очень крутыми, я прокладывал себе дорогу через лес и через глубокие горные каньоны. Большую часть пути я просто полз на четвереньках, пытаясь хоть как-то облегчить боль в левой ноге. Честно говоря, я действительно думал, что уже почти погиб. Я был полон отчаяния, боялся просто потерять сознание и умолял Бога мне помочь.
Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня…
Это, конечно, Двадцать третий псалом (католический перевод. – Прим. перев.). Мы считаем его псалмом «морских котиков». Его повторяют на всех наших церковных службах, на всех похоронах. Слишком много у нас похорон. Так что я знаю его наизусть. И верю этим словам, что даже в смерти не буду покинут.
Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена.
Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни.
Вот и все, что тогда было у меня в душе – лишь горестный крик о помощи Господу, который был со мной, но чьи пути были для меня неисповедимы. Он спас меня от верной смерти, оружие все еще было при мне. Но я уже не знал, что мне делать, кроме как продолжать двигаться вперед.
Я сошел с тропы и снова поднялся наверх, направляясь к скалистым уступам. Напряженно вслушиваясь, я мечтал о воде, которая должна быть хоть где-то. Я повис на отвесном уступе, схватившись за дерево правой рукой и отталкиваясь от каменной поверхности скалы. Услышу ли я глухой звук горного ручья или мне судьбой предначертано умереть от жажды там, где ни один американец меня не найдет?