Естественно, мне надо было убираться отсюда, потому что взрыв от гранаты должен был привлечь чье-нибудь внимание. Я посидел еще несколько минут, наслаждаясь тишиной и размышляя над ситуацией. И в итоге достиг такого заключения, что мне снова нужно научиться сражаться – только не как боец SEAL, а как скрытный афганский горец. По крайней мере, если я планирую остаться в живых.
Последний час научил меня нескольким важным урокам, и самый главный из них – я должен научиться сражаться в одиночестве, а это прямая противоположность всего, чему меня учили. «Морские котики», как вы знаете, сражаются только в команде, и каждый полагается полностью на товарищей, которые выполняют свои обязанности. Именно так мы и действуем, деремся как один в команде из четырех, десяти или даже двадцати, но всегда как одна единица, как один мозг, как одна сущность. Мы всегда почти инстинктивно оказываем огневую поддержку, всегда прикрываем, всегда двигаемся, чтобы закрыть пробел в обороне или проложить путь. Вот что делает нас великими.
Но здесь, наверху, когда за мной одним охотятся целые полчища врагов, начинается абсолютно другая игра. И сначала я должен был научиться двигаться, как афганские горцы, украдкой, оставаясь невидимым, не издавая ни звука, не оставляя следов. Конечно, мы учились всему этому уже давно, в Калифорнии, но не оттачивали до такой степени, которая необходима здесь против местных убийц, которые двигаются даже более тихо, и они еще более невидимы, чем мы. И то, что приходилось ползти на четвереньках, только ухудшало ситуацию. Я должен был сконцентрироваться, принять правильную огневую позицию, прежде чем атакую врага. Я должен был экономить патроны и постараться оставаться подальше от зорких глаз горцев и не выдать себя, блуждая туда-сюда, как раненый гризли, как вел себя раньше.
Я пообещал себе, что когда в следующий раз придется ударить по врагу, то сделаю это с обычной смертельной точностью «морского котика», но еще всегда буду обеспечивать элемент неожиданности. Благодаря таким тактикам многие безжалостные сволочи неизменно выигрывают в конфликтах – такие как моджахеды, «Аль-Каида» и с этих пор я.
Я снова поднял себя на четвереньки и внимательно прислушался, словно гончая собака, поворачивая голову по ветру. Ничего. Ни единого звука. Может быть, талибы сдались или считали, что более вероятно, что я мертв. В любом случае пришло время сматываться отсюда.
Мое ружье было пристегнуто к поясу, и я начал двигаться на запад, к воде. Ручей все равно находился гораздо ниже моего уровня, и так как я пытался избежать еще одного падения вниз с этой чертовой горы, мне пришлось зигзагом идти вниз по крутому склону до тех пор, пока не нашел воду.
Я давно потерял счет пройденному расстоянию, но казалось, что я продвинулся уже на пять или шесть километров. Я полз, потом отдыхал, молился, надеялся, старался держаться изо всех сил, так же, как на адской неделе. Думаю, что терял сознание два или три раза. Но наконец я услышал звук целого водопада, слышал шипение воды, льющейся с высокой скалы в глубокий бассейн под полуденным солнцем и текущей дальше вниз быстрым потоком.
Как-то я оказался прямо сверху водопада, может быть, метрах в семи над истоком. Это было прекрасно: солнце блестело на поверхности воды, вокруг ручья, на деревьях, на горе и стояло высоко над долиной, на краю которой примостилась афганская деревня, далеко-далеко внизу, где-то в полутора километрах. Впервые с тех пор, как началась битва, никто не охотился за мной, не пытался выследить. Я ничего не слышал, никого не видел, все казалось спокойным. Едва ли за мной шла разведывательная группа: если кто-то крался бы позади меня, я бы это услышал, поверьте. Может быть, я еще и не двигался сам как горец, но мой слух теперь стал очень чутким, так что хотя бы услышать его точно смог бы.
Я так долго пробыл без воды, но решил, что еще полминуты ничего не решат, и поэтому вытащил прицел, чтобы взглянуть вниз на деревню c этой великолепной выигрышной точки. Подтянувшись наверх, я держался за скалу левой рукой и лежал прямо над водой.