Единственная мысль мелькала в голове: «Я убью этих парней, только дайте шанс». Я откатился от озерка и поднял ружье в огневую позицию. Потом я начал уползать за камни, все время ожидая, что залп пуль из автоматов полетит прямо в меня и, наконец, прикончит.
Но я решил, что выбора у меня нет. Я должен был рискнуть быть убитым этими парнями, чтобы иметь возможность стрелять в ответ. Я смутно помню, что этот первый дикарь все еще кричал на меня во все горло, в прямом смысле орал. Какую бы хрень он там ни нес, она казалась незначимой. Но звучала его речь так, словно он был разъяренным отцом одного из афганских юношей, которых убили на поле боя люди из 10-й роты SEAL. Может быть, даже я.
Я двигался медленно, превозмогая ужасную боль, почти вслепую, к большим камням наверху, и тут у меня в мыслях промелькнуло, что если бы эти парни действительно хотели меня пристрелить, то уже давно бы это сделали. По сути, они могли убить меня в любую секунду. Но я слишком долго убегал от талибов. Все, о чем я мог думать, – это прикрытие и хорошая позиция, с которой можно было ударить в ответ.
Я щелкнул предохранителем на ружье и продолжал ползти, прямо в угол, окруженный огромными валунами со всех сторон. Это был он. Последний рубеж Маркуса. Очень медленно я наполовину откатился, наполовину развернулся, чтобы снова столкнуться лицом к лицу с моим врагом. Вот только мои враги разошлись по разным углам. Три парня как-то оказались передо мной, окружили меня: один слева, один справа и один стоял посередине. «Боже, – подумал я, – у меня осталась только одна граната». Это проблема. Большая проблема.
Потом я заметил, что у меня есть проблема посерьезнее – она показалась на открытой части горы. Ко мне приближались еще три парня с автоматами, перекинутыми за спину. Они слишком широко разошлись и каким-то образом забрались вверх по склону и расположились позади меня. Никто не стрелял. Я поднял ружье и навел его на человека, который до сих пор кричал на меня. Я попытался взять его на мушку, но он быстро спрятался за большим деревом, и в итоге я целился в пустоту.
Перевернувшись на живот, я попытался оценить расположение остальных, но кровь из раны на лбу все еще стекала по лицу, мешая обзору. Кровь струилась из ноги и окрашивала глину под ней в красный цвет. Я не понимал, какого черта происходит, кроме того, что я был на какой-то битве, которую, очевидно, скоро проиграю. Вторая тройка парней легко и быстро спускалась сверху, к камням позади меня.
Человек, прятавшийся за деревом, теперь снова вышел на открытый участок и все еще кричал что-то, стоя с опущенным автоматом в руках. Я догадался, что он требует моей капитуляции. Но даже этого я сделать не мог. Лишь знал, что мне отчаянно нужна помощь или я умру от потери крови. А потом я сделал то, о чем никогда не думал за все годы службы. Я опустил винтовку. Побежден. У меня в глазах все начало вращаться, и я боролся со слабостью, чтобы снова не отключиться.
Теперь, лежа в грязи, истекая кровью и все еще крепко держа ружье, я не совсем сдался, но уже был не в силах сражаться. Я был на грани, мое сознание отказывалось воспринимать реальность, и я все пытался понять, что кричал мне афганец.
«Америка! Хорошо! Хорошо!»
До меня, наконец, дошло. Эти ребята не хотели причинить мне вреда. Они просто на меня наткнулись. Они не преследовали меня, у них не было намерений меня убивать. Из-за последней пары дней я был к подобной ситуации не готов. Но мысль о вчерашних пастухах все еще ясно горела в моей голове.
– Талибы? – спросил я. – Вы талибы?
– Нет «Талибан»! – крикнул человек, который, как я заключил, был у них главным. Он провел боковой частью ладони по горлу, еще раз сказав: «Нет «Талибан»!»
Это выглядело очень похоже на сигнал, означающий: «Смерть «Талибану». Определенно, он показывал, что не является одним из них и даже не сочувствует им. Я попытался вспомнить, говорили ли пастухи «нет «Талибан». И был почти уверен, что нет. Сейчас все было по-другому. Но я все еще был запутан, не уверен, ослаблен и продолжал спрашивать: «Талибан»? «Талибан»?»
«Нет! Нет! Нет «Талибан!»
Думаю, всего несколько минут назад меня бы это устроило, прежде мыслей о Последнем Рубеже Майки и так далее. Но теперь у меня началось помутнение рассудка. Я видел, как их предводитель подходит ко мне. Он улыбнулся и сказал, что его зовут Сарава. Он был деревенским врачом лет тридцати – тридцати пяти, довольно крупным для афганца, с высоким лбом. Он немного говорил на ломаном английском. Помню, я еще подумал, что он не кажется похожим на доктора, во всяком случае, не здесь, на краю горы. Он больше походил на следопыта.
Но что-то в нем было такое… Он не был похож на члена «Аль-Каиды». Я видел уже целую уйму талибов, а он был ни капельки не похож ни на одного из них. В его глазах не было надменности или ненависти. Если бы он не был одет, как главарь бандитов из фильма «Убийство в Хайберском перевале», он мог бы быть и американским профессором университета, державшим путь на мирный съезд.