Он поднял свою свободную белую майку, чтобы показать, что под ней не было пистолета или ножа. Потом он раскинул руки широко перед собой, думаю, в качестве знака «Я здесь как друг».
У меня не было другого выхода – только довериться ему. «Мне нужна помощь, – сказал я, делая ударение на фразе, которая должна была подчеркнуть и без того очевидное. – Больница, вода».
– Хах? – сказал Сарава.
– Вода, – я повторил. – Мне нужна вода.
– Хах? – снова сказал Сарава.
– Вода, – крикнул я, указывая на озерцо.
– Ааа! – вскрикнул он. – Гидрат!
Я не мог сдержать тихого смеха. Гидрат! Кто этот сумасшедший дикарь, понимающий только длинные слова? Сарава подозвал парня с бутылкой. Думаю, он наполнил ее свежей водой из ручья. Афганец отдал ее мне, и я выпил аж две большие бутылки.
– Гидрат, – сказал Сарава.
– Ты правильно понял, друг, – кивнул я.
Дальше мы стали вести беседы на универсальном языке, который используется, когда никто не знает ни слова из родного языка своего собеседника.
– Я ранен, – сказал я и указал на свою рану, из которой так и не переставала течь кровь.
Он осмотрел ее и строго кивнул, будто подтверждая, что мне очень нужна медицинская помощь. Только небесам было известно, насколько сильно нога будет поражена инфекцией. Грязь, пыль и глина, которыми я заткнул дыры, ничего хорошего не сулили.
Я сказал, что тоже доктор, надеясь, что это может как-то мне помочь. Я прекрасно понимал, какое возмездие ждет не подчинявшуюся талибам деревню, укрывающую американского беглого солдата, и молился о том, чтобы они не оставили меня здесь.
Как же мне теперь было жаль, что моя аптечка потерялась на горе, когда мы падали с Майки, Аксом и Дэнни. В любом случае, Сарава, казалось, верил, что я доктор, хоть он вроде бы и знал, откуда я пришел. С помощью жестов и очень немногочисленных слов он сообщил мне, что знал все о перестрелке в горах. И он все продолжал указывать прямо на меня, словно в подтверждение того, что я был одним из сражавшихся.
Их местный телеграф, из кустов, должно быть, фантастический. Здесь не было никаких средств быстрой коммуникации – ни телефонов, ни машин, ничего. Только пастухи, бродящие по горам, передавали друг другу необходимую информацию. Этот Сарава, вероятно, находился за много километров от места действия, сейчас рассказывал мне о битве, в которой я сражался еще вчера.
Он одобрительно похлопал меня по плечу, а потом удалился для совещания со своими друзьями из деревни, пока я говорил с другим парнем.
У него был только один вопрос, но он никак не мог задать его, пытаясь связать несколько английских слов так, чтобы было понятно. В конце концов, я понял, что он хотел узнать: «Это вы те сумасшедшие, которые упали с горы? Очень далеко. Очень быстро. Очень смешно. Вся моя деревня видела. Очень хорошая шутка. Ха! Ха! Ха!»
Боже правый! Ой, то есть Мухаммед! Или Аллах! Кто здесь у них главный. Этот парень действительно был из деревни пряничных домиков.
Сарава вернулся. Мне дали еще воды. Он снова осмотрел мою рану. Афганец нахмурился. Но у него были гораздо более важные вещи для обсуждения, чем состояние моей задницы.
Я, конечно, этого не понимал. Но решение, которое принимали Сарава и его друзья, предполагало большую ответственность и, вероятно, влекло за собой серьезные последствия. Они решали, брать ли меня с собой в деревню. Помогать ли мне, давать ли приют и хлеб. И что самое главное – защищать ли меня.
Эти люди были пуштунами. Большинство воинов, которые сражались под знаменем бывших правителей Афганистана, и немалое количество бойцов «Аль-Каиды» бен Ладена были членами этого строгого и древнего племени. В Афганистане жили почти тринадцать миллионов пуштунов.
Стальное сердце талибанской секты, его железная решительность и смертельная ненависть к неверным – это наследие пуштунов. Они были основой этой злобной маленькой армии. Талибам удается передвигаться по этим горам только с неофициального одобрения и разрешения пуштунов, которые также предоставляют этим террористам еду и кров. Два сообщества – суровые воины и мирное население гор – всегда были неизменно связаны воедино. Моджахеды, в свое время воевавшие с русскими, тоже были в основном пуштунами.
И неважно, что они «нет «Талибан». Я знал, откуда они родом. Эти парни могли быть миролюбивыми деревенскими жителями на поверхности, но племенные и кровные связи были для них нерушимы. Столкнувшись с яростной талибской армией, требующей голову вооруженного американца, вы поняли бы, что жизнь этого солдата не стоит и кусочка козьего дерьма.