Вертолет медленно подлетел и приземлился в нескольких метрах от нас. Погрузочный мастер спрыгнул на землю и открыл основной отсек. Парни помогли мне забраться в кабину, Гулаб присоединился ко мне. Мы тут же взлетели, и никто из нас не выглянул в темноту неосвещенной деревни Сабрэй. Я – потому что знал, что все равно не могу ничего разглядеть; Гулаб – потому что не был уверен, когда вернется сюда. Угрозы талибов ему и его семье были гораздо более серьезной проблемой, чем он когда-либо признавал.
Гулаб боялся вертолета и сидел, вцепившись в мою руку, на протяжении всего короткого перелета до Асадабада. Там нас обоих выгрузили. Я летел дальше, в Баграм, Гулаб же, по крайней мере, пока, должен был остаться на этой базе в своей стране и постараться помочь военным США. Я обнял его на прощание, этого загадочного дикаря, который столько раз рисковал ради меня своей жизнью. Казалось, он не ожидал ничего взамен, но я еще раз попытался отдать ему свои часы. Он отказался, как отказывался уже четыре раза.
Для меня наше прощание было болезненным, потому что я не мог выразить словами свою благодарность. Я этого никогда не узнаю, но, вероятно, он бы тоже сказал мне что-нибудь, если бы только у него нашлись подходящие английские слова. Это могли быть даже теплые или дружеские слова, например: «Шумный подонок, слоноподобный, неблагодарный сукин сын». Или: «Чем тебе не угодило наше лучшее козье молоко, дебил?»
Но в такой ситуации большего нельзя было сказать. Я направлялся домой. А он, может быть, никогда не сможет вернуться в свой дом. Наши пути, которые пересеклись настолько внезапно и так сильно изменили наши жизни, скоро разойдутся. Я сел в большой самолет «C-130», летящий в Баграм, на мою базу. Мы приземлились на главную посадочную полосу в 23.00, ровно через шесть дней и четыре часа после того, как Майки, Акс, Дэнни и я заняли это самое место. Мы тогда лежали на этой самой земле, любовались заснеженными вершинами вдалеке, смеялись, шутили, как всегда, были оптимистичны и не подозревали о том испытании огнем, которое ожидало нас высоко в этих горах. Меньше недели. И будто тысяча лет прошла.
Меня встретили два доктора и карета «Скорой помощи», которая могла мне потребоваться. К самолету подошла небольшая группа медсестер, одну из них я знал еще со времен добровольной работы в госпитале. Остальные были шокированы при виде меня, но эта сестра взглянула на меня, стоящего наверху трапа, и залилась слезами.
Я выглядел действительно ужасно. Я похудел на семнадцать килограммов, на лице участками не хватало кожи после падения с первой горы, мой сломанный нос нужно было хорошенько вправить, меня перекосило от боли в левой ноге, мое сломанное запястье болело адски, как и спина, как и должно быть с тремя сломанными позвонками. Я потерял бог знает сколько литров крови. Я был белый, как призрак, и едва мог ходить.
Медсестра лишь крикнула: «Боже, Маркус!» – и отвернулась от меня, рыдая. Я отказался от носилок и облокотился на доктора, игнорируя боль. Но он знал. «Давай, дружок, – сказал он. – Давай положим тебя на носилки».
Но я покачал головой. Я принял порцию морфина и пытался стоять без посторонней помощи. Повернувшись к доктору, я посмотрел ему прямо в глаза и сказал: «Я пришел сюда на своих двоих и ухожу на своих двоих. Пусть я ранен, но я все еще офицер SEAL, они меня не прикончили. Я могу ходить».
Доктор лишь вздохнул. Он встречал таких парней, как я, и раньше и знал, что спорить было бесполезно. Думаю, он понимал, что единственной мыслью в моей голове было:
«Каким таким офицером SEAL я буду, если мне придется помогать сойти с самолета? Нет, сэр. Я на это не согласен».
Так что я снова спустился по трапу своими ногами и ступил на свою домашнюю базу, держась до тех пор, пока не дотронулся до земли. Я заметил, что к тому моменту еще две сестры залились слезами. Помню, как подумал: «Слава богу, мама меня не видит».
И сразу, как только я об этом подумал, упал. Доктора и медсестры подбежали, чтобы помочь мне, положить в фургон и отвезти прямо на больничную койку. Время личного героизма прошло. Я прошел через все невзгоды, которые эта чертова страна могла мне предоставить, я испытал еще одну адскую неделю, только в десять раз хуже, и теперь я был спасен.
На самом деле теперь я чувствовал себя даже немного хуже. Морфин обладал не таким сильным действием, как опиум, который мне давали в деревне. Каждая клеточка тела болела. Меня официально встретил шкипер SEAL, капитан Кент Перо, вместе с которым подошел мой доктор, полковник Карл Диккенс.
Капитан Перо – высокопоставленный офицер SEAL – всегда помнил мое имя, с первого дня нашего знакомства, и он зашел со мной в фургон «Скорой помощи». Он сел рядом, взял меня за руку и спросил, как я себя чувствую. Помню, как сказал: «Да, сэр, все хорошо».