С поднятой наверх лодкой мы побежали к дюнам, обогнули какой-то грузовик и потом, насколько могли быстро, понеслись обратно вдоль пляжа к тому месту, откуда начали заплыв. Здесь нас ждали инструкторы, которые отмечали, какие действия нам удалось завершить и за какое время. Они предусмотрительно давали команде-победителю отдых: можно было сесть и немного восстановить силы. Проигравшим командовали отжиматься. Часто мы проходили по шесть таких полных гонок за один день. К концу второй недели Indoc нас стало меньше на двадцать пять человек.
Остальным парням каким-то образом удалось показать инструктору Рено и его коллегам, что они были достаточно сильны и квалифицированны, чтобы попытать счастья в тренинге BUD/S, который начнется на следующей неделе. Оставался только один последний разговор с Рено, прежде чем мы бросимся на амбразуры первой фазы BUD/S.
Я увидел его у дверей кабинета, все еще в неизменных солнечных очках. Он протянул мне руку и тихо улыбнулся. «Отличная работа, Маркус», – сказал Рено. Рукопожатие у него было, как у Терминатора. Его рука, наверное, могла пройти через закаленную сталь, как сквозь масло. Но я пожал ее со всей силы и ответил: «Спасибо, сэр».
Все понимали, насколько сильно он изменил нас за эти две недели тренинга. Он показал нам глубину и серьезность наших будущих достижений, довел нас до самого края грядущей и неизведанной бездны подготовки BUD/S. Он выбил из нас все остатки самоуверенности и надменности.
Теперь мы были гораздо жестче, и хотя я был на голову выше него, Рено Альберто все еще казался мне пятиметровым гигантом. И так будет всегда.
Глава 4
Добро пожаловать в ад, джентльмены
Потом среди водяных вертушек, высокого давления, среди тотального хаоса, оглушающих взрывов и вопящих инструкторов начался тренинг со свистком. «Ползем на свисток, парни! Ползем на свисток! И не поднимать головы, мать вашу!»
Мы собрались в кабинете сразу после 13.00 в тот последний день курса предварительной подготовки. Инструктор Рено вошел, словно римский Цезарь, с горделиво поднятой головой и тут же приказал нам отжиматься. Как всегда, стулья процарапали пол, мы улеглись вниз и стали считать отжимания.
На двадцатом Рено приказал нам остановиться, а потом твердо произнес: «Встать».
– Уя, инструктор Рено!
– Провести перекличку, мистер Исмэй.
– Прибыло сто тринадцать человек, инструктор Рено. Все на месте, кроме двух человек, они в медпункте.
– Почти, мистер Исмэй. Два человека выбыли несколько минут назад.
Каждый спросил себя: кто эти люди? Члены моего лодочного экипажа? Все начали переглядываться. Я понятия не имел, кто мог выбыть на финишной прямой.
– Вы не виноваты, мистер Исмэй. Вы уже были в кабинете, когда они выбыли. Класс 226 переходит в первую фазу BUD/S в составе ста одиннадцати человек.
– Уя!
Я понимал, что парни уходили почти что постоянно. Но согласно письменным данным, в классе 226 в первый день было164 человека, и ушло за это время более пятидесяти. Я знал, что некоторые вообще так и не явились – из страха, я думаю. Но остальные просто канули в Лету. Я сам не видел, как кто-то уходил, не видел даже, как уходил мой сосед по комнате.
И я до сих пор не могу понять до конца, как это происходило. Думаю, ребята просто достигали какой-то точки кипения, а может быть, наоборот – они много дней страдали от неспособности соответствовать ожиданиям. Но в SEAL ушел – значит, ушел. Я тогда не до конца осознавал это, но я и мои 110 товарищей стали свидетелями безжалостного процесса отсева в Вооруженных силах США, которые не терпят неуверенности и сомнений.
Теперь инструктор Рено говорил почти торжественно. «Сейчас вы на пути к первой фазе BUD/S, и я хочу, чтобы дальше вы как следует постарались, чтобы я мог каждым из вас гордиться. Тем парням, кто выдержит адскую неделю, все же предстоит пройти тест на компетентность в бассейне – это во второй фазе, – а потом практику с оружием на третьей. Но я хочу присутствовать на вашем выпуске. И там я хочу пожать вам руки. Думать о вас как о воинах инструктора Рено».
«Уя, инструктор Рено!» – выкрикнули мы и выбросили кулаки в воздух так, что могли бы поднять ими крышу здания. Мы все до единого любили его, потому что чувствовали: он для нас хотел только лучшего. В этом человеке не было ни капли злости. Как и не было в нем ни тени слабости.