И прежде чем бросить трубку я слышу, как Фертилити Холлис кричит с придыханием, как порнодива в момент оргазма.
Я вешаю трубку.
Первое послание к Тимофею, глава пятая, стих пятнадцатый:
«Ибо некоторые уже совратились вслед сатаны».
Я себя чувствую просто дешевкой, использованной дешевкой, как будто меня изваляли в грязи и унизили. Обманули, использовали и выбросили за ненадобностью.
Звонит телефон. Это она. Наверняка это она, так что я не беру трубку.
Телефон звонит весь вечер, а я сижу, чувствую себя обманутым и не смею ответить.
39
Наша первая встреча с психологом состоялась десять лет назад. Моя психолог — это реальная личность, у нее есть имя и свой офис, но я не буду вдаваться в подробности. Не хочу доставлять человеку лишние хлопоты. Ей хватает своих проблем. У нее есть диплом по специальности «социальный работник». Ей тридцать пять, и у нее нет постоянного мужика, одни преходящие. Десять лет назад ей было двадцать пять, она только-только окончила колледж, и ее сразу же нагрузили работой в рамках Федеральной программы поддержки уцелевших, определили ей сразу несколько подопечных.
Вот как все это было: в дом, где я тогда работал, пришел полицейский. Тогда, десять лет назад, мне было двадцать три года, и я по-прежнему работал на том же самом месте, что и вначале, потому что мной были довольны. Тогда я и вправду трудился на совесть. По-другому просто не умел. Лужайки вокруг того дома всегда были зеленые и идеально постриженные — такие мягкие и пушистые, как шуба из меха зеленой норки. И дом я содержал в безупречном порядке. Когда тебе двадцать три, ты искренне веришь, что можно вечно поддерживать высший уровень исполнения.
За спиной у того первого полицейского, у полицейской машины на подъездной дорожке, стояли еще двое в форме и мой будущий психолог.
Вы и представить себе не можете, как я был доволен своей работой — тогда, десять лет назад. Как я старался делать все хорошо. Всю жизнь в общине меня готовили к этой работе, к моей миссии в нечистом и грешном мире — убираться в чужих домах.
Когда люди, на которых я работал, переслали в общину мою зарплату за первый месяц, я буквально светился от счастья. Я искренне верил, что своими трудами помогаю создать Рай на земле.
Я не думал о том, как на меня смотрят люди: я одевался, как это было положено в нашей Церкви. Широкополая шляпа, мешковатые штаны без карманов. Белая рубаха с длинным рукавом. Даже в самую лютую жару, выходя на люди, я обязательно надевал коричневый пиджак и не обращал внимания на все те глупости, которые мне говорили.
— А вам разве можно носить рубашки с пуговицами? — спрашивали меня.
Это амишам нельзя.
— Вам надо носить какое-то особенное потайное исподнее?
Это, по-моему, про мормонов.
— А разве ваша религия не запрещает жить за пределами общины?
Это про меннонитов.
— Никогда раньше не видел живого хаттерита.
И теперь тоже не видишь.
Это было приятное ощущение — что ты выделяешься из всех, такой добродетельный и таинственный. И все на тебя смотрят. Ты — как свет, сияющий в ночи. Торчишь у них перед глазами, словно нарыв на пальце. Ты — тот самый единственный праведник, из-за которого Бог пощадит Содом и Гоморру в торговом центре на Валлей-Пласа.
Ты — всеобщий спаситель, пусть даже об этом никто не знает. В душный и знойный день ты в своем шерстяном пиджаке был как мученик, горящий на костре.
Но еще даже приятнее было встретить кого-то, кто одет так же, как ты. В коричневые штаны или коричневое платье и коричневые бесформенные ботинки, которые носили мы все — и мужчины, и женщины. Когда ты встречал человека, одетого так же, как ты, вам можно было поговорить. Во внешнем мире нам разрешалось сказать друг другу лишь несколько фраз. Поэтому никто не спешил — начинал медленно и обстоятельно и не торопился закончить фразу. Выходить на люди допускалось в единственном случае: в магазин за покупками — при условии, что тебе доверяли деньги.
Если ты встречал кого-то из своей церкви во внешнем мире, ты мог сказать:
Да будет вся твоя жизнь беззаветным служением.
Ты мог сказать:
Благословен Господь, надзирающий за трудами нашими.
Ты мог сказать:
Пусть все спасутся трудами нашими и усилиями.
И ты мог сказать:
Пусть смерть застанет тебя лишь тогда, когда ты исполнишь работу свою до конца.
Вот все, что нам разрешалось сказать друг другу.
Ты встречал человека такого же праведного и вспотевшего в наряде, предписанном церковью, и еще до того, как начать разговор, ты прокручивал в голове эти четыре фразы. Вы бросались навстречу друг другу, но прикасаться друг к другу вам было нельзя. Никаких объятий. Никаких рукопожатий. Ты произносишь какую-то фразу из четырех разрешенных. Человек произносит другую фразу. Вы будете долго ходить бок о бок туда-сюда, пока каждый из вас не скажет еще по фразе. Вы оба не поднимаете головы, оба смотрите только под ноги. А потом каждый из вас возвращается к своей работе.