Агент говорит: кассеты с моими речами.
Агент говорит: Цезарь-Палас.
Вот тогда все и начали называть Церковь Истинной Веры сектой ветхозаветных смертников.
Сигаретный дым оседает густой пеленой у меня в груди. В папках психолога — материалы на тех, кто еще оставался в живых. Федеральная программа поддержки уцелевших, подопечная номер шестьдесят три, Бидди Паттерсон, приблизительно двадцати девяти лет от роду, покончила с собой, выпив чистящий растворитель, — через три дня после трагедии в церковном округе.
Федеральная программа поддержки уцелевших, подопечный Тендер Смитсон, сорока пяти лет, покончил с собой, выбросившись из окна здания, где работал вахтером.
Агент говорит: мой собственный телефон доверия. Горячая линия 1-976.
Горячий и плотный дым у меня в груди. Наверное, будь у меня душа, по ощущениям это было бы очень похоже.
Агент говорит: мой рекламный ролик.
Мертвые люди, черные раздувшиеся тела. Ряды мертвых людей на земле, когда ребята из ФБР вынесли их из молитвенного дома. Они лежали там, черные от цианида, что стал их последним причастием. Люди, которые предпочли умереть, лишь бы не встретиться с тем, что ждало их впереди, что для них было страшнее смерти.
Они умерли все вместе — все как один, — держась за руки, так что ребятам из ФБР пришлось потом разжимать мертвые пальцы, чтобы оттащить их друг от друга.
Агент говорит: знаменитость. Звезда.
Согласно церковному установлению, сейчас, когда психолог ушла, я должен взять нож прямо из грязной посуды в раковине и перерезать себе горло. Или вспороть себе живот, вывалив все кишки на пол.
Агент говорит, что он проведет переговоры с «Шоу Дона Уильямса» и Барбарой Уолтерс.
Среди папок с ныне покойными есть и папка с моим именем на ярлычке. Я открываю ее и пишу на листе:
Федеральная программа поддержки уцелевших, подопечный номер восемьдесят четыре потерял всех, кого он любил в этой жизни, и все, что вносило в его жизнь смысл. В последнее время он много спит и чувствует себя смертельно усталым. Он начал пить и курить. У него нет аппетита. Он редко моется и не брился уже пару недель.
Десять лет назад он трудился в поте лица своего. Он был — соль земли. Ему ничего не хотелось от жизни, только потом — попасть на Небеса. И вот он сидит тут сегодня, и все, ради чего он трудился, потеряно. Нет больше правил, нет установлений.
Ада нет. Рая нет.
И его вдруг осеняет, что теперь для него все возможно.
Теперь ему хочется всего и сразу.
Я закрываю папку и кладу ее обратно в общую кучу.
Только между нами, говорит агент, каковы шансы, что я не покончу с собой в скором времени?
Они смотрят на меня сквозь джин-тоник, мертвые лица с запавшими глазами, мертвые лица из моего прошлого, на фотографиях, сделанных в рамках правительственного расследования, под стаканом с моей выпивкой. После таких вот мгновений жизнь кажется синекурой.
Я наливаю себе еще.
Закуриваю очередную сигарету.
Нет, правда, теперь у меня в жизни нет смысла, нет цели. Теперь я свободен. Плюс к тому я законный наследник двадцати тысяч акров земли в центре Небраски.
И снова я чувствую то же самое, что чувствовал там, в полицейской машине, что везла меня в центр десять лет назад. Я снова слабый. С каждой минутой я все дальше и дальше от собственного спасения. Я бегу от спасения — в будущее.
Покончить с собой?
Я говорю: нет, спасибо.
Торопиться нам некуда.
30
Все утро я объясняю полиции, что, когда я уходил, психолог была жива и здорова — чистила кирпичи возле камина в малой гостиной. Проблема в том, что дымоход не открывается нормально и дым выходит прямо с переда. Люди, на кого я работаю, жгут сырые дрова. Я объясняю полиции, что я невиновен.
Я никого не убивал.
Согласно моему расписанию, я должен был чистить кирпичи вчера.
Вот так проходит мой день.
Сперва полиция пытается выбить у меня признание, почему я убил психолога. Потом звонит агент и обещает мне все блага мира. Фертилити, Фертилити, Фертилити вносит существенную дисгармонию. Скажем так: мне не нравится то, чем она зарабатывает на жизнь. Плюс к тому я пока что не знаю, какие несчастья и горести ждут меня в будущем.
Так что я запираюсь в ванной и пытаюсь понять, что вообще происходит. Это зеленая ванная на первом этаже.
Я объясняю полиции, что, когда я вернулся, психолог была уже мертва — лежала лицом вниз на кирпичах у камина в малой гостиной, и ее черные брюки-капри собрались в складки на заднице. На ней была еще белая блузка навыпуск с рукавами, закатанными до локтей. В комнате было не продохнуть от смертельного газообразного хлора, и психолог по-прежнему сжимала в руке губку — в своей мертвой белой руке, похожей на дохлую рыбу.