Проходит пять минут. Десять. 400 миллиграммов дека-дюраболина и ципионата тестостерона, которые ты закачал в себя перед выходом на сцену, еще даже полностью не поступили в кровь. Полторы тысячи верующих, которые платят за то, чтобы прийти на твое представление, стоят перед тобой на коленях, склонив головы. Сирена «скорой» на тихой улице — примерно так отзываются принятые препараты у меня в крови.
Я начал носить на своих выступлениях свободное литургическое облачение, потому что, когда ты под завязку накачан эквипойзом, у тебя постоянно стоит.
Проходит пятнадцать минут. Все эти люди стоят на коленях.
Когда ты готов, ты говоришь волшебное слово.
Аминь.
И начинается шоу.
— Вы — дети мира во вселенной вечной и непреходящей жизни, исполненной бесконечной любви и всеобщего благоденствия, бла-бла-бла. Идите с миром.
Я понятия не имею, откуда наши сценаристы все это берут.
И давайте не будем заводить разговор о моих чудесах, явленных по центральному телевидению. О том маленьком чуде в перерыве между таймами на Суперкубке. Обо всех этих несчастьях, которые я предсказал. О спасенных мной жизнях.
Как говорится в той старой пословице: важно не то, что ты знаешь.
Важно, кого ты знаешь.
Люди думают, это так просто — быть мной, выходить на стадионы, где тысячи зрителей, и направлять их в молитве, а потом сразу, без передышки, садиться в самолет и лететь в другой город, на другой стадион, и при этом еще демонстрировать неиссякаемое жизнелюбие и сохранять здоровый цветущий вид. И эти же люди назовут тебя сумасшедшим, потому что ты угнал самолет. Они — потому что не знают, что скрывается за здоровым цветущим видом и неиссякаемым жизнелюбием.
Пусть попробуют разыскать, что останется от меня, мало-мальски пригодное для аутопсии. Никого не касается, что у меня были проблемы с печенью. Что под воздействием гормонов человеческого роста у меня увеличены селезенка и желчный пузырь. Как будто они сами не стали бы вкалывать себе вытяжку из гипофизов мертвых тел, если бы были уверены, что от этого они будут выглядеть так же роскошно, как я выглядел по телевизору.
Быть знаменитостью — это рискованно. Чтобы не располнеть, приходится принимать левотироксин натрия. Постоянно. У тебя явно что-то не то с центральной нервной системой. Ты страдаешь бессонницей. У тебя нарушен обмен веществ. У тебя учащенный пульс. Ты постоянно потеешь. Ты всегда весь на взводе, но зато потрясающе выглядишь.
Главное — помнить, что твое сердце бьется лишь для того, чтобы ты мог регулярно обедать в Белом доме в качестве специально приглашенного гостя.
Твоя центральная нервная система предназначена исключительно для того, чтобы ты мог выступить с речью на Генеральной Ассамблее ООН.
Амфетамины — первый в Америке наркотик. Ты столько всего успеваешь сделать. Ты сногсшибательно выглядишь, а твое второе имя — Успех.
— Все твое тело, — кричит агент, — это прежде всего манекен для демонстрации спортивной одежды твоей дизайнерской линии.
Твоя щитовидная железа уже не способна сама вырабатывать тироксин.
Но ты по-прежнему выглядишь потрясающе. Ты — воплощение сбывшейся Американской мечты. Ты — постоянный рост экономического благополучия.
Как утверждает агент, этим людям нужен лидер. Блистательный. Энергичный. Цветущий. Вот что им нужно. Никто не хочет маленького и тщедушного божка. Все хотят, чтобы объем груди был у тебя дюймов на тридцать больше объема талии. Им нужны развитые грудные мышцы. Длинные ноги. Раздвоенный подбородок. Крепкие икры.
Им нужен не просто человек.
Им нужно больше.
Размер в натуральную величину их уже не устроит.
Им мало обычной анатомической правильности.
Им нужно анатомическое усиление. Хирургическое усовершенствование. Что-то новое и принципиально улучшенное. Имплантированное силиконом. Закачанное коллагеном.
Просто для сведения: после первого трехмесячного курса дека-дюраболина я не мог дотянуться вниз, чтобы завязать шнурки на ботинках, — такими огромными были у меня руки. Нет проблем, говорит агент и нанимает специального человека, чтобы он завязывал мне шнурки.
Когда я семнадцать недель принимал этот русский препарат, метахапоктехозин или как-то так, у меня потом выпали все волосы, и агент купил мне парик.
— И не спорь со мной, — говорит мне агент. — Если Бог сам завязывает себе шнурки, такому Богу никто поклоняться не станет.