За нами больше никто не бежит, и Адам тащит к двери стеклянный шкафчик с цветным телевизором со стереозвуком и качеством изображения, близким к цифровому. С пронзительным воплем он выкидывает телевизор наружу. Потом он выкидывает наружу бархатное кресло. Потом — маленькое пианино. Все это падает на асфальт и разлетается на куски.
Потом он оборачивается ко мне.
А я — глупенький, слабый, отчаявшийся, — я ползаю по полу, пытаясь найти упавшую помаду.
Адам скалит зубы, волосы падают ему на лицо. Он говорит:
— Надо было и тебя следом выкинуть.
За окном пролетает знак: Небраска 98 миль.
Губы Адама медленно растягиваются в улыбке, от которой мне становится жутко. Он встает у раскрытой двери и кричит в темноту, в рев ночного ветра. Он кричит:
— Фертилити Холлис!
Он кричит:
— Спасибо!
Адам кричит в темноту, где осколки стекла и вещи, разбитые на куски, он кричит:
— Я не забуду твои слова! О том, что все сбудется! Все, что ты говорила!
10
За день до того, как мы добрались до дома, точнее, вечером накануне, я рассказал брату все, что смог вспомнить про общину Церкви Истинной Веры.
Все, что мы ели в нашей церковной общине, мы выращивали сами. Хлеб и домашнюю птицу, овец и крупный рогатый скот. Я помню, у нас были прекрасные и ухоженные сады, и мы ловили в реке радужную форель.
Мы сидим на заднем крыльце Кастильского дома, Casa Castile, который катится по Небраске на скорости шестьдесят миль в час, сквозь ночь по межштатной автомагистрали № 80. На всех стенах в Кастильском доме висят бра из граненого стекла, а краны в ванной покрыты позолотой, но нет ни света, ни воды. Все очень красиво, но ничего не работает.
— Без водопровода и электричества, — говорит Адам. — Прямо как в детстве.
Мы сидим на заднем крыльце, свесив ноги наружу. Под ногами несется асфальт. Вонючие выхлопные газы клубятся вокруг.
В общине Церкви Истинной Веры, говорю я Адаму, мы жили просто и были всегда всем довольны. Мы были стойкими, гордыми и упорными. Вода и воздух у нас были чистыми. Мы не тратили время зря, все наши дни проходили в полезных занятиях. По ночам мы все крепко спали. Вот что я помню.
Вот почему мне не хочется возвращаться назад.
Там нет ничего, кроме Санитарной свалки для захоронения щепетильных материалов имени Тендера Бренсона. И меня совершенно не тянет увидеть своими глазами, как все это выглядит — кучи гниющей порнографии. За многие годы, со всей страны. Агент показывал мне фотографии для буклета. Тонны отживших свое непристойностей, полные доверху мусорные контейнеры и баки — завоз ежемесячно. И бульдозеры раскатывают все это слоем толщиной в три фута по всем двадцати тысячам акров.
Я не хочу это видеть. Я не хочу, чтобы Адам это видел, но у Адама по-прежнему — пистолет, а Фертилити рядом нет, так что никто мне не скажет, заряжен он или нет. Тем более что я уже как-то привык, чтобы мне говорили, что делать. Куда идти. Как себя вести.
Моя новая работа — следовать за Адамом.
Так что мы едем на земли общины. В Гранд-Айленде мы угоним машину, говорит Адам. Мы приедем в долину как раз на рассвете, предсказывает Адам. Осталось всего ничего. Какие-то считанные часы. Утром в воскресенье мы будем дома.
Мы оба глядим у темноту, что остается у нас за спиной. Мы уже столько всего потеряли. Адам говорит:
— Еще что-нибудь помнишь?
У нас все всегда было чисто — в церковной общине. Все дороги — в замечательном состоянии. Лето всегда было долгим, и каждые десять дней шел дождь. Зимы, я помню, были тихими и спокойными. Я помню, как мы разбирали семена ноготков и подсолнухов. Помню, как мы кололи дрова.
Адам спрашивает у меня:
— А ты помнишь мою жену?
Очень смутно.
— Ну да, там и помнить-то нечего, — говорит Адам. Он держит в руках пистолет. Иначе я бы здесь не сидел. — Ее звали Бидди Глисон. Мы бы жили с ней долго и счастливо.
Если бы кто-то не позвонил в полицию и власти не начали бы расследование.
— Мы бы с ней нарожали дюжину детей и получили бы денег, — говорит Адам.
Если бы в общину не заявился окружной шериф и не потребовал бы документы на всех детей.
— Мы бы мирно состарились на своей ферме.
Если бы не ФБР с их расследованием.
— Когда-нибудь мы бы стали старейшинами, — говорит Адам.