— Простите меня, великий архиепископ! Я не признал ваше святейшество только из-за нового наряда ваших спутников, — рухнул Этан на колени перед Джеральдом. — Меня никто не предупредил, что вы лично захотите удостоить меня своим визитом.
— Не стоит опускаться предо мной и оправдываться, — поднял его на ноги инквизитор. — Только перед Ругвидом ты должен падать ниц. Я же всего лишь его преданный слуга.
— Что привело вас в мои земли, ваше святейшество? — угодливо залебезил гигант перед тонким как шест архиепископом.
— Зловония греха, что разносятся из этих мест по всему Арондалу, — ответил архиепископ, и у Этана от ужаса зашевелились на голове волосы. Однако он нашел в себе силы пригласить гостя к столу, щедро украшенному всевозможными яствами. Пока же повара и слуги с выпученными глазами готовили зал для пышного застолья, хозяин решил показать главную свою гордость — конюшню и псарню. Но Джеральд был безразличен как к верховой езде, так и к охоте. Наконец, вдоволь назевавшись, он решил, что настало время для позднего завтрака.
В большом зале для пиршеств ему на встречу выразить почтение выпорхнула супруга барона. Ее возраст уже давал о себе знать, но вряд ли в Сомгенте нашелся хотя бы один человек, сравнивший эту женщину с увядшей розой. Разумеется, Шанна была очень хороша собой, но Этана в ней привлекала не только внешность, но и ее твердый как камень характер. Именно она взяла на себя все хозяйство замка, в то время как ее муж был занят только охотой, пьянками и совращением молодых крестьянок.
Архиепископ натужно улыбнулся женщине, дождался, когда она отойдет, и уже после обратился к барону:
— Твоя жена красива, но разве Бог не учит нас обращаться бережно со своими дарами? Я не вижу скромности ни в ее одежде, ни в ее душе. Ты же, Этан, погряз в похоти и лени. Ходят слухи, что свальный грех для тебя стал подобен приему пищи, а люди твои придаются разврату, заменяя им молитвы.
— Ничего подобного, великий! Каждый день читаю молитвы и веду праведный образ жизни! Если и говорят, что нарушают якобы здесь заветы — так это гнусная ложь. Догадываюсь, кто сочиняет про меня эти наговоры. Этот мерзавец сам грешен и по себе судит об остальных. Его, его проверьте ваше святейшество!
— Уже проверил, — холодно сказал архиепископ, и лицо барона покрылось испариной в предчувствии чего-то ужасного.
— Он оказался грешником?
— Он нет, а вот жена его была разоблачена как колдунья. Она и несколько ее слуг были заключены под стражу для дальнейшего следствия. Если вина будет установлена — священный огонь очистит их души от тьмы Диалунга.
— Но моя жена совсем не такая. Могу поручиться за крепость ее веры.
— А кто поручится за тебя? Я не склонен доверять чужим словам. Мои братья в белых плащах немедленно проверят твой замок. Если ты, барон, скрываешь в погребах вино, а в комнатах блудниц, если твои крестьяне не возносят с усердием ежедневные молитвы Богу, а храм Его стоит в пыли — я не поленюсь лично развести костер под твоим нечестивым телом. Ну а пока с божьего повеления приступим к трапезе.
Нужно ли говорить, как весь завтрак трясло Этана, который не отрывал взгляда от предводителя инквизиции, не в силах был донести до рта хоть что-то из еды.
— Ты же не собираешься идти на поводу у этого безумца? — шептала между тем ему жена. — Он же на ходу придумывает нам грехи. Или ты намерен добровольно прыгнуть в костер? А может, еще и меня туда кинешь вместо себя?
— Молчи женщина, — сдавлено зашипел он в ответ. — Ему может не понравиться, что мы перешептываемся в его присутствии. Он же второй человек после королевы: что захочет, то и сделает.
— Когда он насытится и подобреет, дай мне поговорить с ним наедине.
— Рехнулась совсем? Хочешь, чтобы он нас сегодня же колесовал?
— И колесует, если ты будешь продолжать трусливо вести себя. Наши грехи ему не нужны, иначе ты бы уже давно сидел в помойной яме.
После сытного застолья Шанна, игнорируя мнение супруга, подошла к архиепископу и попросила переговорить с ней с глазу на глаз.
— Ваше святейшество, в нашем мире трудно найти человека чистого душой и помыслами, — говорила она, смиренно опустив голову и руки, когда они оказались наедине. — Выживая в этом суровом краю невозможно хотя бы раз не согрешить. Я и мой супруг каемся день и ночь в надежде вымолить божье прощение. Да, мы не святые, но и не хуже большинства из тех, кто живет в городах и предается разврату. Дайте нам шанс, ваше святейшество, и через пару месяцев вы не узнаете это место. Клянусь вам, оно будет похоже на обитель Ругвида!
Я не могу лгать стоя перед наместником Бога на земле. И мы, и наша челядь не может похвастаться истинной силой веры. Но одно только ваше появление уже многое изменило! Посмотрите, где сейчас крестьяне. Они бросили свои суетные дела и неустанно молятся за свое спасение. Даже мой супруг прямо за столом клялся мне, что проведет следующий месяц в холодной келье, лишь бы небеса услышали его. Видите, какие чудеса творятся благодаря вашему приходу, посланному нам свыше?
Джеральд молчал, не в силах оторвать от женщины взгляда. Такая необычная речь настолько поразила его, что инквизитору потребовалось немало времени, чтобы стряхнуть с себя оцепенение.
— Я верю тебе, женщина. Твое признание и стремление к покаянию должны послужить примером всем жителям королевства, — сказал он. — Твой муж порочен, но с такой верующей как ты, он может и должен исправиться. Однако только одно огорчает меня — в Сомгенте много золота. А золото, как ты знаешь, является первопричиной большинства грехов. Я был бы куда спокойней, имея уверенность, что это оружие Диалунга не будет соблазнять вас.
Проницательная Шанна все поняла.
— Мы с радостью передадим вашему святейшеству все излишки богатств на хранение. Оставим ровно столько, чтобы наш народ не чувствовал себя обделенным.
— Тогда я буду ждать, когда вы подготовите для меня эту тяжкую ношу. Но поторопитесь — мне необходимо в скорости продолжить свой путь, чтобы и дальше очищать королевство от грехов и пороков.
— Мы не заставим иноземных грешников долго ждать вашего появления.
Изящно поклонившись, она скрылась за дверью, подарив архиепископу такую таинственную и завораживающую улыбку, что тот на мгновение пожалел о своей клятве в вечном служении Богу. Вечером Джеральд благословил сомгентцев на праведную жизнь, прочитал перед ними краткую проповедь и со своей кавалькадой двинулся в следующие владения.
* * * *
В конце лета 726 года через семь дней после официальной церемонии утверждения в должности, архиепископ Джеральд в сопровождении внушительного отряда вооруженных воинов выдвинулся из Вермилиона, чтобы нести свет веры во все концы королевства. В продолжительном выступлении перед Кругом епископов он торжественно поклялся искоренить всю греховность на своем пути, а также пообещал по возвращению как следует заняться изучением быта самих служителей собора.
— Молитесь и просите прощение у Ругвида, — говорил он испуганным епископам. — Ибо когда тьма невежества и порока отступит от нашей страны, я приложу все усилия, дабы спросить с тех, чьим долгом было хранить от нее сердца людей.
Объявив о восстановлении святой инквизиции, архиепископ направился в поход, наводя ужас на распустившихся богатеев.
Джеральд с самого детства был набожным человеком. Узнав, что его состоятельный отец, промышляющий ростовщичеством, втайне от семьи был любителем кутежа и женщин, будущий священнослужитель посчитал себя запятнанным перед Богом. Чувствуя вину за своего родственника, он принял решение сделать все, чтобы заслужить прощение всевышнего. В одиннадцать лет Джеральд покинул дом и поступил в монастырскую школу. В шестнадцать он уже читал страстные проповеди прихожанам в деревенской церквушке. Его рвение в борьбе с людскими пороками заметили. Молодой человек пошел на повышение и переехал в Ревель неподалеку от Вермилиона.
Однако меры он не знал. Пытаясь вмешиваться в распутство влиятельных людей, проповедник быстро снискал себе репутацию фанатика и безумца. Как следствие — был отправлен куда подальше от столицы, на много лет застряв в ранге рядового прелата. Но простой народ, мудро недолюбливающий зажиточных горожан и не имеющий средств для греховного падения, уважал благочестие молодого монаха. Жил Джеральд скромно, носил грубую хламиду и предпочитал питаться в основном хлебом и водой. Ярая борьба за нравственность должна была неминуемо привести его к беде, но волей судьбы вознесла на вершину.