Семёнов побледнел и выпрямился. Видимо, картина всеобщего пьяного «веселья» в стиле «Красной Зари» в масштабах N-ска подействовала на него лучше любого приказа.
— Понял, — кивнул он. — Делаем. Я тебя прикрою.
Тем временем Зиновьев проявил недюжинные организаторские способности. С помощью оглушительного звона в рельс, висевшего у сельсовета, он собрал человек сорок мужиков — от парней до дедов. Объяснять им пришлось недолго. Вид их разудалых, но плачущих жен и тещ, видимо, и так вызывал у них смешанные чувства. А когда председатель, тыча пальцем в меня, объявил, что «московский специалист» будет проводить «секретную операцию по обеззараживанию», мужики встретили это с мрачным, но понимающим одобрением. В их глазах читалось простое, житейское злорадство: «Вот вам, заразы такие! Доплясались! Теперь вас, как телят, в дезрастворе купать будут!»
Энтузиазм мужской части колхоза подстегивало и то, что до этого именно их жены были главными борцами с пьянством в семье. Теперь же роли поменялись, и перспектива на законных основаниях окунуть свою благоверную в бочку с соленой водой вызывала у них неподдельный, почти детский восторг.
В считанные минуты была организована настоящая облава. Мужики, словно загонщики на охоте, цепью двинулись по площадь. Они были не столько злы, сколько решительны. Доярки, увлеченные своим певческим экстазом, поначалу даже не поняли, что происходит. Их стали хватать под руки и, несмотря на возражения, вопли и продолжение песен, потащили к реке.
— Ой, пусти, Веська! Пусти дрянь гулящая! Я ж тебя люблю! — причитала одна, обращаясь к собственному мужу, который, пыхтя и отмахиваясь от настойчивых попыток расцарапать ему лицо, волочил благоверную вперед с огромным энтузиазмом.
— Люби, люби, милая… потом налюбишься! Сейчас сначала умоешься! — отрезал супруг, с трудом удерживая ее мощную, подрагивающую от рыданий тушу.
Другая, пытаясь вырваться, запела новую песню: «Не велят Маше за речку ходи-ить!», на что ее муж, красный от натуги, рявкнул: «Молчи, дура! Тебе как раз за речку и надо!»
Это было сюрреалистическое зрелище. Хоровод страданий медленно, но верно перемещался от памятника Ленину к берегу небольшой, но быстрой речушки, протекавшей по окраине села. Там уже суетились другие мужики, катившие пустые бочки. Буквально через десять минут бочки были расставлены в ряд, и спасители женского населения колхоза принялись зачерпывать из реки воду ведрами.
Я, тем временем, вскрыл запас соли. Даже тут Зиновьев расстарался на славу. Из местного магазина притащили не меньше двадцати килограмм. И еще, на всякий случай, собрали по дворам.
Под одобрительные взгляды Семёнова и Зиновьева, я начал высыпать белые кристаллы в бочки, предварительно в каждую порцию добавляя той соли, что лежала в моем чемоданчике. Черт его знает, может, она всё-таки какая-то особенная. Старался делать это как можно более таинственно, чтоб у свидетелей процесса сложилось полное ощущение важности происходящего.
— Специальный реагент? — с уважением спросил председатель.
— Совершенно секретный, — кивнул я, перемешивая воду палкой. — После обработки возможна временная дезориентация и сонливость. Это нормально.
Наконец, все было готово. Шесть бочек, наполненных мутной, соленой водой, стояли на берегу. К ним уже подводили, а чаще — подтаскивали, первую партию «зараженных».
Процедура «дезинфекции» была столь же простой, сколь и варварской. Двум-трем самым крепким мужикам поручалось взять доярку за руки и за ноги, а затем по команде окунуть ее с головой в бочку. Раздавался всплеск, приглушенные вопли, и через секунду на поверхность появлялась отфыркивающаяся, совершенно обескураженная женщина. Эффект был почти мгновенным. Песни и плач прекращались, сменяясь недоумением, кашлем и попытками понять, что, черт возьми, происходит.
— Машка! Ты как? — крикнул из толпы муж одной из только что обработанных женщин.
Та, вытирая лицо и отплевываясь, посмотрела на него мутным, все еще пьяным взглядом.
— Вась… А чё это я… мокрая? И во рту солоно?
— Заразу выбивали, милая! — радостно объяснил супруг. — Теперь все, чистая!
Некоторые женщины после «купели» тут же начинали ругаться, пытаясь ударить своих внезапно осмелевших мужей, но силы их были на исходе, а алкоголь и шок делали свое дело. Большинство, постояв минуту-другую, с пьяным и глупым видом, начинали клевать носом и, не говоря ни слова, неуверенной походкой брели в сторону своих домов. Некоторые не доходили, падали прямо на траву, засыпая мертвецким сном, который сопровождался громким храпом.