Семенов подался вперед, а потом тихонечко закончил:
— Трезвые. Представляешь? Все трезвые. В колхозе-то хоть на пьянку списать можно было. А тут…
В голове у меня что-то щелкнуло. Женское общежитие. Массовая истерия. Внезапная и необъяснимая влюбленность в первого попавшегося мужчину. Это звучало знакомо.
Я мысленно пролистал «Справочник Инквизитора». Раздел «Суккубы/Инкубы». Симптомы: массовое, иррациональное сексуальное влечение, эйфория, агрессия по отношению к соперникам. Эпицентр — обычно место с высокой концентрацией одиноких или неудовлетворенных людей. Идеальная среда — женский коллектив.
— Понял, — резко сказал я. — Идем. Но сначала мне нужно заскочить к себе домой. На пару минут.
— Куда? Зачем? — не понял Семёнов.
— За рабочим инструментом! — бросил я уже на бегу.
— Ох ты ж мать моя понятая! — Старлей смешно вытаращил глаза и растопорщил усы, отчего стал просто до безумия похож на сильно удивлённого Будённого. — Ты что ж, думаешь опять какая-то буржуйская зараза? Опять шпионы?
— Не знаю, Витя. Но похоже на то.
— Да что за напасть… — Старлей, не отставая от меня, прямо на ходу снял фуражку и почесал затылок. — На кой черт им наш N-нск? У нас ни военных тут нету, ни научных институтов.
— Значит, Витя, есть что-то другое. И мы… — Я остановился, повернулся к Семёнову, взял его за плечи, посмотрел ему в глаза.
— Да понял, понял! Родина смотрит на нас. И кто, если не мы. — С досадой высказался старлей. — Повторяешься, Ваня. Ты хоть текст меняй, а то я так скоро перестану в значимость наших действий верить. Ладно. Идём к тебе, потом в общагу.
Через десять минут, прихватив из своей комнаты кейс с арсеналом инквизитора, я мчался вместе с Семёновым к месту происшествия. По дороге старлей пытался описать масштаб катастрофы.
— Представляешь, они его в котельной отыскали! Он там, значит, кочегарил, мирный такой, а тут — бац! — толпа фурий. Одна его за руку, другая… тоже за руку. Но за вторую. Третья, стыдно сказать, штаны снимать пытается. Он от них — бегом. А они — за ним. По всему общежитию. Уже три окна разбили, зеркало в вестибюле вдребезги… Капустин пытался их урезонить, так ему чуть глаза не выцарапали. Я такое впервые вижу! Черт… Может, ты и прав. Может, снова это… Оружие биологическое.
Мы подбежали к зданию общежития. Картина, открывшаяся нам, была весьма впечатляющей. У входа толпилась группа женщин разного возраста, комплекции и, судя по всему, социального статуса. Были тут и молодые девушки, и зрелые дамы, начальницы цехов, и даже одна бухгалтерша — в строгом костюме. Все они были охвачены единым порывом страсти, направленной на определенного мужчину, но конкретно в данный момент замерли перед входом, разглядывая что-то наверху. Мы с Семеновым остановились и тоже посмотрели
На крыше, уцепившись за водосточную трубу, сидел тот самый дворник Федор. Лицо его выражало животный ужас.
— Довели мужика… — С досадой произнёс Семенов.
— Милый! Феденька! — надрывалась одна из дам, задрав голову вверх. — Брось свою метлу! Пойдем ко мне, я тебе борща домашнего приготовлю!
— Да какой борщ! — отпихнула ее другая, дородная, с размахом плеч, достойным штангиста. — Он у меня отдохнет как следует! Я его на руках носить буду!
— Девушки, успокойтесь! Я человек семейный! — увещевал поклонниц Федор, одной рукой по-прежнему цепляясь за трубу, второй сжимая метлу, которой он прикрывался словно щитом.
— Какой семейный! Твоя Марфа-то еще при царе Горохе померла! — заорала третья. — Ты свободная птица! Лети ко мне в объятия, голубь сизокрылый!
Началась потасовка. Дамы, не поделившие «свободную птицу», схватились в ожесточенной драке. Летели клочья волос, трещала ткань одежды. Бухгалтерша, с диким воплем «Он мой!», вцепилась в волосы начальнице цеха. Та, в ответ, попыталась придушить ее расписным платочком.
— Федя! Соколик мой! Слезай, я тебя поймаю! — кричала одна из тех дамочек, которые пока ещё не влезли в драку.
— Не слушай ее, Федор! Она тебе не пара! — орала другая, постарше.
— Душенька, я тебя в отдел возьму, начальником сделаю! — неслось из толпы.
Капитан Капустин, красный как рак, пытался прекратить эту вакханалию и растащить дерущихся, но его никто не слушал. Более того, Капустин успел даже пару раз огрести по загривку. Комендантша, тетка с лицом, как у бульдога, заламывала руки, стонала, плакала и просила женщин взять себя в руки. Естественно, на нее, как и на Капустина, никто не обращал внимания.