Неподалёку, у старого дуба, стоял Смотритель. Тот самый дед-хранитель. Но толку от него сейчас — как от козла молока. Он был опутан с ног до головы тончайшей, серебристой паутиной, которая, тянулась к нему от одной из могил. Дед стоял не двигаясь, как статуя, и лишь по его глазам, полным бессильной ярости, можно было понять, что он думает обо всем происходящем.
И завершал столь обширную монументальную картину — Виктор Семёнов. Мой наставник, добряк старлей и по совместительству внук ведьмы. Он стоял прямо возле импровизированного алтаря, мрачно наблюдая за обоими артефактами.
— Виктор! — хрипло позвал я. Голос был чужим, сорванным. — Остановись! Ты что, заключил сделку с демоном? Это всё ради силы? Или… Ради чего⁈
Семёнов медленно обернулся. Его лицо, обычно такое открытое, добродушное, было искажено гримасой невыразимой усталости и… отчаяния. Никакой гордости за содеянное, никакого фанатичного блеска в глазах, никакой жажды власти. Только глубокая, всепоглощающая скорбь.
Он хрипло рассмеялся:
— Ты ничего не понимаешь, Ваня! Я не служу демонам! Я пытаюсь это ОСТАНОВИТЬ!
Семенов тяжело вздохнул, а затем отвернулся, снова уставившись на алтарь.
— Немного осталось. Совсем немного. Нужно, чтоб Скипетр ночи обрел свой первозданный вид… Ты понимаешь, гадство какое… Я ведь его искал… Да… Но представить не мог, что он у меня под носом… Знаешь, как догадался? Из-за истерики, которую закатил наш капитан. Он тоже, скажу тебе, тот еще конспиратор… И за то, что по голове пришлось долбануть, извини. Мне нужно было забрать гримуар. Вас оставлять там, в доме, не рискнул. К тому же… Лучше будет, если ты своими глазами все увидишь. Чтоб мне потом не пришлось объясняться с теми, кто тебя прислал. Да, я знаю об инквизиторах. Бабака Таисия рассказывала.
Пока старлей говорил, я изо всех сил напрягал связанные за спиной руки. Верёвки впивались в запястья, но я почувствовал, как один из узлов чуть поддался. Капустин, лежавший рядом, тоже пошевелился, а затем осторожно, принялся подбираться ближе. Учитывая, что Семёнов продолжал трындеть вслух, то ли успокаивая себя, то ли, как все злодеи, по классике пытаясь что-то рассказать нам, действия Капустина остались без внимания старлея.
Уже через пару минут пальцы старшего успсткового, сильные и цепкие, нащупали узел на моей верёвке. Он делал все молча, с той же педантичной точностью, с какой вскрывал замки и раскладывал бумаги. Шанс на освобождение был ничтожным, но он был.
— Ты говоришь, хочешь остановить? — крикнул я, как только Семенов начал затихать со своими рассказами. — С помощью артефактов? С помощью убийств? Воронова? Ани? Ты чего, Виктор?
Капустин уже развязал мою верёвку и теперь мне нужно было сделать то же самое с его узлом.
— Воронов сам был одержим! — Рявкнул Семенов не оборачиваясь. — Он нашел Скипетр и… с ним заговорили! Воронов стал просто исполнителем! А Аня… Я не хотел! Я просто планировал её напугать, чтобы она молчала! Девчонка видела гримуар. Тем более… У нас с ней уже вышло недопонимание. Вернее… Это со мной что-то случилось. Прямо как затмение нашло. Удумал романы с ней крутить… Дурь какая-то. Я хотел, чтобы она уехала! Но… ОН слишком близко. Я чувствую. Надо торопиться.
— Кто ОН? — спросил я, продолжая развязывать узел на запястьях Капустина.
— Тот, кто стоит за всем. — Ответил старлей, — Кто играет нами всеми, как пешками. Кто…
Договорить он не успел. В этот момент я закончил с верёвкой, связывающей капитана, перекатился, вскочил на ноги и рванул в сторону Семёнова, чтобы обезоружить его, схватить, что угодно, лишь бы сорвать этот безумный ритуал.
И в этот самый миг, когда я был в полупрыжке, сзади, со стороны Капустина, раздался голос. Он был шипящим, словно его произносили сотни глоток одновременно, насквозь пропитан леденящей душу, древней злобой и насмешкой. И этот голос точно не принадлежал Капустину.
— Достаточно. Благодарю за помощь, Виктор. Ты идеально справился с ролью приманки. Ах, да… Ты ведь этого не знал. Искренне верил, что действуешь самостоятельно.
Мы замерли. Я, застывший в нелепой позе, и старлей, обернувшийся назад с абсолютно ошарашенным выражением лица.
Медленно, с неестественной, почти марионеточной плавностью, Капустин поднялся с земли. Его спина была идеально прямой, движения — лишёнными человеческой угловатости. Он поднял голову и я увидел его глаза. Они горели сернисто-жёлтым светом, в котором не осталось и следа от нервного, педантичного капитана.