Клавдия Степановна отодвинула в сторону свою толстую книгу для записей, сложила пальцы рук «домиком», а потом наимерзейшим голосом заявила:
— Молодой человек, не знаю, как у вас там, в вашей Москве, а у нас тут — порядок. Без описи, заверенной надлежащим образом, никаких вещдоков. Это вам не на рынке картошку покупать. Будьте добры работать соответственно установленным правилам.
Понимая, что спор бесполезен, я сдержал матерные слова, рвущиеся наружу, взял рюкзак и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв дверь. Хотя, на самом деле, мне этой дверью хотелось долбануть так, чтоб вся штукатурка с потолка осыпалась на голову Клавдии Степановне.
Мысленно уже составлял эту чертову опись, предвкушая, с каким наслаждением Сериков будет ее «заверять». Хотя, кто его знает, может, в своем новом, просветленном состоянии он поведет себя тоже по-новому. Интересно, как долго продлиться действие банных ведьминых процедур?
Прямой наводкой двинулся к кабинету участковых, но перед самой дверью остановился. Причина была достаточно проста. Я услышал взволнованный, почти истеричный голос Капустина, доносившийся из-за не до конца прикрытой створки.
— … понимаю, понимаю! — едва не плакал капитан. — Я исправлюсь! Я обязательно его найду! Я обыщу все! Прошу, дайте мне еще шанс! Это непростительная оплошность, я знаю! Только не отзывайте обратно. Дайте шанс исправить ошибку.
Я нахмурился. Капустин говорил так, будто признавался в государственной измене, а не в служебном промахе. Кому он мог докладывать с таким подобострастием? Семенову? Вряд ли. Полковнику Безралостному? Тот вызвал бы к себе.
Я тихонечко толкнул дверь, увеличивая зазор между деревянным полотном и дверным косяком, а затем заглянул в щель. Капустин стоял посреди кабинета спиной ко мне. Его плечи были напряжены, смотрел старший участковый в сторону окна, распахнутого настежь.
— Я не подведу! — продолжал умолять невидимого собеседника капитан. — Он должен быть здесь, я его никому не отдавал! Просто… просто кто-то мог взять по недоразумению. Но вы не переживайте. Все сделаю, чтоб найти.
А потом произошло нечто максимально странное и невероятное. Капустин вдруг с громким стоном бухнулся на колени и трижды со всей дури долбанулся лбом о пол. Пожалуй, если бы капитан внезапно разделся до гола и сообщил, что он гуманоид с планеты Альфа-Центавра, я был бы удивлен в меньшей степени.
Благодаря этим странным манипуляциям, когда старший участковый с тихим подвыванием хреначился лбом о линолеум, я, наконец смог полностью разглядеть окно.
Там важно расхаживал по подоконнику ворон. Он был неестественно крупным, а его черные глаза-бусинки с хищным, интеллектуальным блеском пристально изучали Капустина. И да, руку могу дать на отсечение, во взгляде чертовой птицы присутствовал самый настоящий интеллект.
Но самое главное — этот ворон… Я его уже видел. В квартирке Бесова, во время нашей первой встречи с Анатолием Дмитриевичем. Тогда я, разозленный наглым поведением птицы, отвесил ему оплеуху и ворон с карканьем свалил. А теперь он здесь…
Инстинкт сработал быстрее мысли. Я резко распахнул дверь.
— Капитан! Вам что, нужна помощь?
Капустин вздрогнул, обернулся и резко вскочил на ноги. Его лицо было бледным, на лбу блестела испарина. Увидев меня, он побледнел еще сильнее.
— Петров? Я… я… нет, все в порядке. Разговаривал… вслух. Мысли собирал в кучу. Эм… Репетировал! Да. У нас же есть художественный кружок во дворце культуры. Я там играю…
В это время ворон громко и, мне показалось, насмешливо каркнул. Он посмотрел прямо на меня, в его взгляде читалась знакомая наглая усмешка. Затем, лениво взмахнув крыльями, он сорвался с подоконника и улетел.
— Проклятая птица… — пробормотал Капустин, с облегчением вытирая лоб. — Все время лезет к нам в кабинет. Наверное, крошки ищет. Не дает нормальным людям работать.
Но я успел заметить выражение его лица. Пожалуй, Капусти перед этим вороном испытывал нечто, весьма подозрительно напоминающее страх. Это — первое. А второе… Разговаривать с птицей? Серьезно? Демонстрировать трепет и священный ужас перед ней? Капустин либо псих, либо…
Мысль, стремительная и обжигающая, как молния, пронзила мой мозг. А что, если этот загадочный ОН, которым меня пугают второй день подряд, внедрил сюда, в отдел своих соглядатаев. И капитан — один из них. Что если старший участковый вообще не человек?
Я наклонил голову и посмотрел на Капустина исподлобья, прищурившись. Ни черта не изменилось. Мент, как мент. Я прищурился еще больше, вывернув голову под максимально странным углом. Как только шею не заклинило. Мне почему-то показалось, раз нет зеркала поблизости, нужно налегать на другой пункт «особого инквизиторского зрения» — щуриться и смотреть искоса.
— Петров… — Капитан уставился на меня, нахмурив брови, и по-моему подозревая, что я пьян. — Ну-ка дыхни…
Он шагнул ко мне, собираясь проверить свое подозрение.
— Да все нормально. — Ответил я, возвращая свою голову в обычное для нее состояние. — Просто в спину вступило, вот меня и перекосило немного. Бывает…
— А-а-а-а-а… — Выдохнул Капустин,– Иван Сергеевич, ты что-то хотел?
— Нет, ничего, — ответил я как можно более нейтрально. — Просто зашел. Услышал шум, подумал, что помощь нужна.
— Все в порядке, — Капустин отвернулся и начал лихорадочно перебирать бумаги на столе. — Просто… отчеты. Трудный день.
Я молча кивнул, а потом прошёл к своему рабочему месту и плюхнулся на стул.
Странно… Очень странно. Капитан выглядел обычным человеком, несмотря на все мои кривляния и попытки разглядеть в нем нечисть. Но… Как он тогда связан с вороном? И что это вообще за птица? Бесов, кстати, тогда тоже очень был впечатлен тем фактом, что я скинул ворона с окна обычной оплеухой. Анатолий Дмитриевич будто немного прибалдел от такого поворота.
И еще… О чем говорил Капустин? Мне так показалось, будто речь снова шла о пропавшем карандаше.
— Товарищ капитан, — Подал я голос, наблюдая, как старший участковый гнездится за своим столом и пытается сделать вид, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло. — Помните вы про карандаш спрашивали…
Я не успел договорить, а Капустин уже сорвался с места, одним прыжком оказался рядом со мной, оперся ладонями о столешницу, подался вперед и жарким, встревоженным шепотом спросил:
— Ты его видел?
— Нет. — Ответил я, тихонечко отодвигая свой стул подальше, к стене. Несмотря на то, что нас с Капустиным разделял стол, меня его поведение пугало. Снова в глазах капитана появился сумасшедший блеск Голума, потерявшего «свою прелесть».
— Жаль. — Коротко бросил старший участковый. В одну минуту он из одержимого психа снова превратился в обычного и почти адекватного человека.
Капустин отстранился, развернулся, а затем вернулся на свое место и принялся ковыряться в бумагах.
А я вдруг подумал… Из-за обычного карандаша даже двинутые на голову педанты не сходят с ума настолько. Значит, карандаш, который я по воле случая забрал у Капустина, вообще ни разу не обычный. И что из этого следует? Правильно! Я должен немедленно его изучить.
Рюкзак спекулянта с его вонючими портками никуда не денется. А вот карандаш, который превращает советского милиционера в форменного шизофреника… К тому же, я снова запамятовал, куда его дел. Вернее, не мог вспомнить, вытаскивал из кармана той формы, что снял вчера, или нет.
— О, Иван! — Дверь кабинета распахнулась и на пороге появился Семенов. — Уже тут? А я только вот добрался, чтоб написать отчет. Пока к одному зашёл, пока ко второму. — Взгляд Виктора переместился на рюкзак, лежащий рядом со столом. — Не понял. Почему не сдал?
— Виктор… — Я сорвался в места, подскочил к старлею, положил руку ему на плечо, — Выручай. Мне срочно нужно кое-куда отбежать. Только вспомнил. Важное дело. Чрезвычайно важное. Эта мегера у меня ничего не приняла, потребовала опись. Ну сделай, Виктор Николаевич. С меня — магарыч.