– А все мы почти! – с некоторым даже вызовом ответил Шаров, слишком хорошо знающий реальность. – Или ты где полностью честного видел? Скажи, где, съезжу посмотреть. Есть еще вопросы?
Вопросы у Кравцова были, но он не торопился их задавать. Он выдержал паузу. А Цезарь, лежа на полу, глядел на него и рассуждал мысленно, что Павел Сергеевич, судя по всему, за неимением настоящей работы решил потрудиться электриком. На столбы влезал, с проводами возился. Недаром же он дома все по электричеству сам починял. Вот умение и пригодилось. Но вряд ли он делает это ради денег, скорее от тоски. Дома, возле жены, подобной тоски у него никогда не было. В таком случае почему он не взял ее с собой? И почему Людмила Евгеньевна сама не приедет?
Цезарь положил голову на лапы и закрыл глаза.
А Кравцов наконец, посчитав, что пауза выдержана достаточно, спросил Шарова:
– Андрей Ильич, откуда эти упорные слухи, что Кублакова утопили?
– А у нас все слухи упорные, – ответил Шаров.
– Считаете, что оснований нет?
– Никаких!
– А как же поговорка, что огня без дыма не бывает?
– Да тьфу! – плюнул Шаров без слюны, одним звуком, уважая чистоту помещения. И плюнул не просто с досадой – плюнул с некоторым как бы подтекстом, который Кравцов конечно же про себя отметил. И решил, что ЭТО МОЖЕТ СТАТЬ ОЧЕРЕДНЫМ ЗВЕНОМ В РАССЛЕДОВАНИИ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ ГИБЕЛИ КУБЛАКОВА.
Глава 3
Сами гонщики
Вообще-то в Анисовке случаев отравления спиртосодержащими смесями, если выражаться научно, было всегда гораздо меньше, чем в остальной России. Причина ясна: везде пили, кроме водки и портвейна, денатурат, технический спирт, одеколон, аптечные настойки, всякие очистители, тормозную жидкость и т.п. Но в Анисовке – винзавод. Всем его работникам долгое время почти официально выдавали по литру готовой продукции на смену. Да и с другими часто расплачивались натурой. В антиалкогольные времена этого не было, но анисовцы не горевали, гнали самогон из яблочного сока, который для этого очень хорош, особенно забродивший.
Технология ведь простая: выдавленный прессами сок поступает в огромные тысячелитровые бочки. (Особым шиком у прессовщиков, кстати, считалось не отлучаться во время горячей работы в туалет по мелочи, а использовать эти самые бочки; то, что они потом оттуда же, в сущности, и пьют, их не смущало: «И это, и это – натуральный природный продукт!» – говорили они.) Бочек – пять. В первой свежий сок, в последней уже забродивший, с добавлением сахара. А за стеной, куда ведет труба-сток из последней бочки, начинается серьезное производство: сок бродит по-настоящему, а потом его перерабатывают в вино. Помещение это с металлической дверью, всегда на замке, а если кто входит или выходит, то под наблюдением руководителей производства и ревностного Геворкяна. И анисовцев эта строгая секретность никогда не удивляла, понимали: дело святое, живое вино! Но сок из бочек никогда не охранялся и не учитывался. Его хоть пять ведер возьми из каждой – никто не заметит.
И брали. Приходили с ведрами, с большими стеклянными банками и бутылками, с флягами и бидонами. Дома доводили брагу до ума и гнали из нее отличный яблочный самогон.
Были, конечно, всякие случаи. Лесенка к бочкам ведет крутая, помост вокруг них узкий, примерно раз в три года кто-нибудь в бочку сваливался, но, однако, никто ни разу всерьез не утонул. Читыркин Петр однажды оступился на лесенке, упал и сломал ногу, но это не удивительно, он и на ровном месте плохо на ногах стоит.
Многое изменилось, наступил капитализм. Анисовцы его не особенно заметили – до тех пор, пока новый владелец завода, Шаров-старший, не проявил свою частнособственническую инициативу и не запретил брать сок. Нет, конечно, и раньше не было разрешения, и тот же Хали-Гали сидел на вышке, спрашивая, например, кряхтящего с двадцатипятилитровой флягой Савичева, не слишком ли много несет, как бы не надорваться, и рабочие-прессовщики поругивались, что вечно толчется посторонний народ, не только зачерпывая сок, но еще и отвлекая, останавливаясь, чтобы побалагурить. Время от времени приснопамятный и знаменитый директор Лукичёв, человек с огромным животом, умевший выпить за день два литра водки, не хмелея, потому что закусывал, выходил из своего кабинета и ругал особо зарвавшихся, а пару раз даже заставил вылить обратно взятое. Но и он понимал: тайное воровство хуже явного. Оно, как правило, ведет к серьезным правонарушениям, несчастным случаям и вредительству.
Так оно и вышло: буквально через два дня после объявленной Шаровым войны упоминавшийся уже Читыркин, торопясь, упал опять с лестницы, но не на пол, а в бочку и чуть было не захлебнулся, еле успели вынуть и откачать. Суриков десятилитровую банку уронил и разбил, поранился. И вообще, брали сок и несли его теперь уже не легко и весело, с прибаутками, как раньше, а сердито и поспешно. В сторожиху, сменщицу Хали-Гали, старуху по прозвищу Акупация, в ответ на ее строгое (по наущению Шарова-старшего) замечание кинули кирпичом и чуть было не попали. И наконец однажды ночью кто-то неведомый проломил одну из бочек. Вылилось не только из нее, но и из всех остальных по принципу сообщающихся сосудов, что составило, легко сосчитать, пять тысяч литров.