Укроп смотрит на воду, лодка плывет...
Укроп смотрит на воду, лодка плывет...
А Кравцов пьет у Синицыной чай с сухариками и хвалит Анисовку:
– Тихо у вас, Зоя Павловна! Похоже, и всегда так было. Я вот архивы смотрел: все преступления больше по мелочи. Ну, какой-нибудь Куропатов Евгений Юлюкина побил, тоже мне событие! Правда, посадили его.
Сказав это, Кравцов рассчитывал на реакцию. И она последовала мгновенно:
– Побил! – воскликнула Синицына! – Не просто побил, а избил до смерти! И кулаками, и ногами, и почем зря! В клубе кино было, он при всех на Юлюкина грозился сначала, а потом встретил в кустах за клубом и избил. И палкой его, и об пенек головой! Чуть до смерти не убил. А главное – ножом ведь пырнул! Прямо вот сюда! – Показала Зоя Павловна на живот и тут же отдернула руку. – Господи, нельзя на себе показывать! Как размахнется, зверь, как всодит ему по самые кишки! Крови было – смотреть страшно!
Зоя Павловна покачала головой и прикрыла глаза, словно не желая видеть слишком ярких картинок из прошлого.
– А вы, значит, при этом были?
– Я, как на грех, к детям в город ездила, – сожалея, сказала Зоя Павловна. – Поехала в гости, а тут такой ужас! Юлюкин по селу идет весь в крови, орет как резаный, а Женька сбежал. Но его поймали, само собой, дружинники совхозные, у нас дружинники тогда были. Он ведь, негодяй, Юлюкина избил, а с его дочерью пошел люли-гули. С ней его и нашли. Запер– ли, а он ночью через окошко вылез, сжег со злости Юлюкину сарай и обратно залез. Это надо какая наглость, а?
Кравцов тоже покачал головой:
– Ужасно! Кровавыми руками обнимал дочь порезанного отца!
– Это ты хорошо сказал, прямо будто в кино! – оценила Синицына. – Кровавыми руками!
– Но как же его охраняли, если он вылез?
– Да никак. Дружинники то ли в картишки играли, то ли винишко пили, проморгали, в общем. Смотрят: сарай горит, а Женька уже обратно сидит!
– А брат, Михаил, я смотрю, не такой?
– Брат смирный. Он хмурый, конечно, не сильно людимый, но ничего мужик. Относительно. А ты бы Юлюкина спросил, интересно, как он теперь вспомнит?!
Кравцову и самому было интересно, как бухгалтер Юлюкин вспомнит прошлое. Для этого он навестил его, но шестидесятилетний сельский финансист, на вид человек нездоровый, а с приходом Кравцова ставший в одну минуту еще нездоровее, охоты к воспоминаниям не проявил.
– И чего это вы ворошить взялись? – спросил он, кряхтя и разгибаясь над грядкой, которую обрабатывал. – Было – и прошло!
– Не все, что было, прошло, – довольно тонко заметил Кравцов, но как это случается с действительно умными людьми, сам значительности своего высказывания не заметил.
– А что? – вдруг настороженно спросил Юлюкин. – Он, что ли, освобождается скоро?
– Таких сведений нет, – успокоил Кравцов. – Но может освободиться рано или поздно. Так я заранее хотел бы знать, нет ли возможности конфликта.
– Еще как есть! – не стал отрицать Юлюкин. – Дорежет он меня, точно говорю! Если вернется, можно прямо сразу его брать и обратно в тюрьму. Или будет сразу же убийство!
– А тогда за что он вас? – спросил Кравцов. Он и об этом знал уже, конечно, но ему хотелось послушать версию Юлюкина. Чуял он: что-то в этом давнем происшествии не так. Очень его, в частности, смущала история с вылезанием из-под замка, сжиганием сарая и залезанием обратно.
– За что? А злобу питал он в мой адрес за мою дочь Юлю! Прохода он ей не давал, а она была абсолютно без взаимности! А он считал, что я ее подговариваю ему отказывать! А я не подговаривал, я был прямо против! И этого не скрывал! – сказал Юлюкин с той правдолюбивой горячностью, которая свойственна чаще всего людям, скрывающим какую-то правду или говорящим лишь ее часть. Все политики, замечено, профессионально обладают даром такой горячности, а кто не умеет, старательно учится.