София фыркнула.
— Вот правильно! Признай, что я — лучше.
— Нет, — мрачно отозвался блондин, — но я способен уступить, а ты — нет, так что давай уже свои идеи. И так чтобы мы действовали все вместе, ну или делайте вид хотя бы что все вместе работаем!
— Да зачем? — подал голос еще один из гостей, долговязый шатен.
— Зачем, что мы представляем Академию и должны быть лучшими! И как минимум пройти все испытания, которые нам тут готовят, — отрезала София. — Освальд, не спи, тебе левый край. Адольф, ты…
Работа закипела.
— Вот видишь, — заметила Айвор, — они шустро сообразили.
— Сообразить мало, — усмехнулся Теор, — надо еще и сделать — это во-первых. А во-вторых — посмотрим, как у них выйдет с финальным испытанием.
— Надеюсь, там нет ничего сложномагического? — Айвор указала взглядом на Освальда, который только с четвертой попытки справился с левитацией, и выглядел выжатым как лимон.
Менталист покачал головой.
Финальным испытанием было почти детское развлечение «поймал пчелу в сачок». Только пчела была магической, и ловить ее надо было гоняя туда-сюда с помощью магии, тогда как сачок висел неподвижно. К тому же «пчелка» при любой попытке что магического, что физического влияния улетала в случайную сторону вместо того чтобы подчиняться законам физики. Чтобы с ней сладить, нужно было разгадать два простеньких ритуала, чьи следы остались на земле. Пять участников должны были дернуть разом за нужные нити, распустить плетение, после чего «пчелу» достаточно было загнать в сачок простейшей левитацией.
Здесь Вагнер не стал ничего пояснять, и в итоге Алан и София, лидеры теоретиков и практиков соответственно, сцепились не на шутку. Блондин не намеревался уступать два раза подряд, началась перепалка… Худо-бедно испытание первокурсники прошли, но будь это реальный вламаг — их бы уже сняли из-за превышения максимального лимита времени.
У сталийских магистрантов возникли похожие проблемы. Их испытания были сложнее, и насколько быстро они проходили этапы, где можно было действовать независимо, настолько долго задерживались на тех, которые требовали слаженности. Герберт Ланцо в итоге не удержался и использовал внушение, за что на выходе с полигона был взят в оборот Теором, оттеснившим сталийца от остальных.
— Я что говорил насчет внушений? — холодно осведомился менталист.
— Это для общего блага! Они не соглашались, и…
— И вы нарушили закон страны пребывания и правила места пребывания, не говоря уже о моем требовании.
— Но, магистр, так эффективнее! Мы бы спорили еще долго. В экстренной ситуации этика разрешает…
Теор едва не зарычал, давя желание еще раз разнести защиту идиота.
— В экстренной ситуации, а не на игровом полигоне! Я думал, до вас дошло, как направлять свои амбиции в мирное русло. Видимо, зря.
Сталиец мрачно смотрел на него.
— И что дальше?
— Дальше я свяжусь с инициаторами обмена и подниму вопрос о вашем возвращении на родину, — успокоившись продолжил менталист. — Думаю, в вашей Академии найдутся не менее достойные, но куда более обучаемые студенты. Две недели — небольшой срок, и новый участник догонит нашу программу без труда.
Герберт побледнел.
— Думаю, мы могли бы обойтись без… столь радикальных мер.
Теор хмыкнул про себя. Ну разумеется… Быть с позором выгнанным из чужого университета Ланцо не хотел.
— В реальной жизни, Герберт Ланцо, один-единственный дурной поступок способен разрушить все, — у Теора возникла одна идея. — Думаю, я могу не предавать дело огласке. Но только в том случае, если получу гарантии того, что этого больше не повториться.
— Я обещаю.
— Обещание — лишь слова, — криво усмехнулся менталист. — Важно понимание. Посмотрите на меня. Я не намерен с вами воевать, но хочу кое-что показать.
Ланцо замер, укрепив защиту.
— Или так — или вы отправляетесь домой, — нажал Теор. — Имейте смелость отвечать за свои поступки.
Сталиец через паузу все же пересилил себя и встретился взглядом с магистром-менталистом.
Теор не любил накладывать ложную память. Он вообще не слишком любил вмешиваться в чужие воспоминания вне экстренных ситуаций… Но все же некоторые вещи надо почувствовать на своей шкуре. Щиты у магистранта были хорошими, в том числе и от подобных воздействий, но для магистра-менталиста обойти их проблемой не стало, как и внедрить в чужой разум цепочку образов.
Вот Герберт бросает внушение, призывая одну из девушек молчать. Они идут дальше, и эта девушка отстает. Никто не замечает, как она разевает рот в немом крике, неспособная рассказать о боли в груди, неспособная указать на то, что жизнь покидает тело, не справившееся с нагрузкой. Вот Герберт находит уже неподвижную соотечественницу, вот целитель сожалеет, что она никому ничего не сказала — и упущенные секунды стоили ей жизни…